О музыке с пластинок, золотистых абажурах и нарциссах

Музыка с виниловых пластинок всегда звучит не так, как в каком-либо другом исполнении. Она становится мягче, душевнее, если угодно. Ларин знал это и знал очень хорошо, несмотря на свой возраст, в котором принято забывать многие вещи, считая их ерундой из прошлого, которое сейчас не имеет никакого значения. Он их таковыми не считал. Слишком уж важная ерунда получается. Звучание отцовских пластинок, еще с того времени, когда он жил в Архангельске, не столько музыку даже, а одно лишь звучание, он помнил более, чем отчетливо. Словно переносился в то время и место, вспоминая детали давно ушедшего прошлого так ясно, будто думал о произошедшем пару дней назад. Соболев сидел где-то позади Дмитрия, на кровати, а сам критик устроился на полу. Ларин редко когда называл его по имени, все больше по фамилии, несмотря даже на то, что Коля живет с ним рядом. Не вместе, именно рядом. С критиком сложно быть «вместе». Сначала Соболев обижался, злился, а после привык. Или сделал вид, что привык. Видимо, уж больно ему надоело ссориться и громко уходить, оглушительно хлопая входной дверью с такой патетичностью, будто уходил из жизни новатора навсегда. Потому что этого не сделать, скорее всего Ларин сам уйдет ближе к вечеру. (Из своей же квартиры, между прочим!) Но сделает это так тихо, что Коля бы и не заметил, не знай (а скорее догадывайся) он, чего ждать от этого человека. В том-то и была между этими уходами разница – Коля почти до физической боли желал, чтобы его остановили и не дали уйти, а Дмитрий уходил со страхом, что ему помешают. Потом, кто бы из них ни уходил, он все равно возвращался, и они продолжали жить как жили. Плюс этого так называемого "союза" был в том, что не нужно было выяснять отношения – Соболев быстро выдохся, осознав, что кричать на Диму более, чем бесполезно, ибо тот молчал и наблюдал с отрешенным лицом, словно Николай и не о нем вовсе. Проверенный прием, срабатывающий, как оказалось, не только на девушках, но и на Соболеве. Сберегает силы, нервную систему, энергию и время. Только Колю не бережет, но это уже, конечно, не Ларина проблемы. В комнате новатора обычно царил полумрак, а последний месяц он сменился мягким светом от настольной лампы с абажуром, который не резал глаза и благоприятно действовал на настроения. Даже на Димино. Эту лампу критику подарил тот же Соболев. "Чтобы было уютнее." А Ларину действительно пришлось признать, что получилось довольно неплохо, да и Коля стал куда спокойнее. Были у него подозрения, что Колька просто боится темноты. А не самого Дмитрия ли? Это было бы логичнее и куда более обосновано. Но спрашивать он об этом, конечно не стал. Не настолько Ларин еще отбитый, чтобы доводить до истерики Колю во второй раз своими настойчивыми вопросами, устраивая чуть ли не допрос. Хотя тот тогда уж больно забавно пугался. Впрочем, все равно нельзя – красоту себе испортит истериками, морщины появятся. Соболев вообще любил делать подарки. Сперва критик пытался от них отказываться и оскорбляться, навязчиво ощущая, что его пытаются купить, но слишком настойчивым молодым человеком был Николай. Вот и сейчас он мог наслаждаться подарком Коли – граммофоном, который проигрывал пластинки с записями наиболее популярных песен The Beatles. Где он их достал, Соболев не признавался. Примечательно то, что Ларин и не говорил никогда Коле о том, что хотел бы граммофон. Только единожды упомянул о своей любви к виниловым пластинкам, но уж никак не думал, что парень обратит на сию фразу внимание и воспримет ее как сигнал к действиям. Вероятнее всего, правда, дело было в том, что не заметить, как Ларин «пропадал» в магазинах с антиквариатом просто вещами «с историей», куда тот ходил как в музей и с недавнего времени стал все чаще звать с собой Колю, у стеллажей с виниловыми пластинками, было слишком сложно даже для Соболева. Недооценил его Дмитрий, в который раз недооценил. Тот опять оказался слишком (даже неправдоподобно) идеальным. Было чертовски приятно так сидеть, прислонившись спиной к кровати и смотреть на причудливые тени при желтом, как церковные свечи (мерзкое сравнение, на самом деле), свете. Ларин не видит, но кажется Соболев движется по кровати к нему и обнимает Диму за плечи, утыкаясь лицом в его шею А новатор закрывает глаза, потому что все это: музыка «Битлов», Коля, который прижался к нему, шуршание проигрываемых пластинок, «восковой» свет от лампы, словом, все, что его окружало, было приятным и неожиданно умиротворяющим. Давно ему не было так спокойно, как сейчас. Если было вообще. – Дима, – Соболев зовет тихо, а критик чувствует касание его губ на своей шее, отчего невольно вздрагивает. – Да, Коль? – Я, кажется, полюбил музыку с виниловых пластинок и Beatles. Уголки губ Ларина невольно дергаются вверх, он улыбается, сам толком не понимая, чему. Мучительно хочется что-нибудь ответить, наверное это сейчас будет правильно, но не находит нужных слов. Совсем. А Коле, кажется, и не нужно, чтобы тот отвечал. Он снова легко целует критика, но на сей раз в плечо, касаясь губами мягкой ткани домашней футболки. Потому что хочет целовать Ларина, потому что сейчас это будет правильным. Потому что ради него, Димы, он готов слушать дурацкую музыку молодости его дедушки, которая почему-то нравилась критику, обедать почти каждый раз, когда готовит Ларин, не менее дурацкими салатами или яичницей без колбасы, но с (подумать только, какое кощунство!) помидорами, ибо ничего лучше Дима готовить не умеет. Он старается выслушивать в молчаливом спокойствии, хотя иногда это бывает ой как непросто, его гневные монологи каждый раз, когда Ларин вспоминает (а чаще – когда ему напоминают) о том, как он ненавидит людей. Коля правда старается быть лучше для Димы, если не идеальным, то хотя бы не одним из той ненавистной критику массы человечества. И он почти уверен, что Ларин бы ответил ему, озвучь он свои мысли, что Соболев не обязан ничего делать «для Димы», что он может прекрасно обойтись без пластинок, без лампы с шоколадно-золотистым абажуром и уж конечно без кофе, который парень делал ему по утрам, специально вставая раньше. Без самого Коли Ларин тоже прекрасно может обойтись. Но музыка с пластинок звучит лучше, с лампой удобнее читать по ночам, как это любил делать комик, и не устают глаза, кофе, сделанный Николаем отчего-то более вкусный, а сам Соболев... он ничего такого особенного вроде бы и не делает. Он просто есть и он рядом. Но, по непонятным Диме причинам, это делает его нужнее (хотя сам новатор в этом никогда не признается) всех пластинок, граммофонов, ламп с абажурами и кофе на свете. Ларин думает о том, что Коле с пугающей точностью удается находить нужные слова и действия практически всегда. Откуда у него этот навык – непонятно, но Николай как-то очень хорошо чувствует атмосферу. Или он настолько увлекся стремлением всем нравится, что решил очаровать и новатора? Самое интересное, что у него это выходит более, чем хорошо. И Дмитрию следовало бы воспротивиться, но уж больно хорош был Соболев. Это подкупало. Уж больно приятно, когда тебя так стремятся очаровать. Новатор в очередной раз удивился умению Коли тешить самолюбие. И не важно, свое или чужое. Хотя тот бы наверняка возмутился, дескать, не чужой Дима ему, то ли правда не понимая смысла сказанного, то ли просто цепляясь к словам. Кто ж его, черт возьми, поймет? Уж точно не Ларин. Мотивы Соболева критику были непонятны, ведь почти инстинктивная недоверчивость не давала взглянуть правде в ее, слишком уж идеальное, лицо с ямочками на щеках и очаровательной улыбкой, от которой комика раньше передергивало. И признать очевидные вещи. Но куда там, если Дмитрий даже озвучивать их боялся. Коля за его спиной подозрительно замер и только тихо сопел, что вновь вызвало улыбку Критика-комика-новатора всея Ютуба. И как только это ему удавалось снова и снова? Ларин запустил ладонь в мягкие волосы Николая, мягко поглаживая их, но при этом стараясь не разбудить спящего молодого человека. А тот, казалось, и не спал вовсе. Перехватывает ладонь Димы и тянет ее к своим губам, целуя. В обычной ситуации мужчина бы вырвал свою руку из хватки Коли и зашипел бы что-нибудь злое и мерзкое, как и сам Ларин, в попытке защитить себя (вот только от кого?..), но сейчас не хотелось совершенно. А хотелось сидеть так, упираясь спиной в кровать, жмурится от удовольствия, ведь даже целовал его руки Соболев с претензией на идеальность: нежно, будто перед ним не язвительный критик, а совсем юное и ранимое создание с до того тонкой кожей, что та может порваться от любого неосторожного касания. Хотя, кто знает что он там себе нафантазировал? Может, Коля именно так о нем, Ларине, и думает. Тогда Соболев либо полный идиот, либо сумасшедший. Одно, впрочем, не исключает другого. О своем открытии новатор сообщает, судорожно выдыхая, когда чужие ( "Не чужие, Дима!) губы проходятся по его запястью. – Ты поехавший, Соболев, ты знаешь об этом? – Отчего-то хрипит Ларин. – Да, знаю, Дима, – когда Коля шепчет, его горячее дыхание щекочет кожу и по спине критика пробегают мурашки. – Что же ты со мной делаешь? – Только и выдыхает Дмитрий и, развернувшись к тому лицом, целует парня в уголок губ,– угомонись уже, Колька. Ларин поднимается с пола и. остановив граммофон, ложится рядом с Колей. Тот, будто только этого и ждал ( а может и правда ждал), обнимает Диму, крепко прижимая мужчину к себе. Рука новатора сама тянется к лампе, но замирает в паре сантиметров от выключателя. Он внимательно смотрит в глаза Коли, и до парня не сразу доходит, что у него спрашивают разрешение. Николай кивает, и спустя мгновение свет в комнате гаснет, а Соболев сильнее сжимает ладонь критика в своей. Сперва он хочет спросить, откуда Ларин вообще знает о его навязчивом страхе, но заметив собственный, более чем красноречивый жест, отказывается от этой затеи. А Дима, неожиданно для себя и Коли, начинает поглаживать напуганного по голове в попытке отогнать страх, словно Соболев был ребенком, совсем еще мальчишкой. Вот только от этого сравнения происходящее не кажется рациональнее. Спустя некоторое время сон одолевает и критика, он засыпает, так и не убрав ладонь из волос молодого человека. Пластинки были сложены в конверты, лампа с абажуром выключена, а Коля.. Коля был рядом. И пускай Ларин мог без всего этого обойтись, он ни за что не отпустит то, что делало его существование жизнью. И ему почему-то казалось, что это далеко не граммофон и лампа.