I
31 октября 2022 г., 17:51
Осень — отрада для художника. Насыщенные яркие цвета перед глазами, как мазки кисти. Густые масляные краски тех же цветов на его палитре, за его окном, в его голове, и даже моргая, он видит их на изнанке век — так глубоко погружение в октябрьскую меланхолию.
Солнце блеклое и ни капельки не теплое, душит отсутствие дождей и собственные мысли, что крутятся по кругу, словно любимые песни на кассете. Наушники, кисть и никто в мире больше не нужен — это лучший исход. Затворничество, побег, стена одиночества почти как сказка со счастливым концом. Только не оставляют в покое мамины нежные ненавязчивые вопросы, молчаливое понимание в глазах Джонатана, просьбы Эл помочь с грамматикой. Ему позволено наслаждаться часом тишины, иногда даже сутками, но так хочется украсть себе неделю, месяц, а лучше целую жизнь, чтобы не видеть, не слышать и не задумываться что он, черт возьми, ничего не чувствует.
Дома кипит жизнь: после пережитого кошмара мама и Хоппер собираются в запоздалое свадебное путешествие. Это приторное счастье, скрипящее сахаром на зубах, царапает глотку и душит тошнотой. Побег на крыльцо от затхлой идиллии, в которую Уиллу не суждено вписаться — лучшее решение этого дня. Маяться неприкаянным призраком в декорациях молчаливой осенней листвы куда более правдиво, чем притворяться живым под взглядами семьи.
Все закончилось. Победа за ними. Ценой жертв, неимоверных усилий, страшных эпизодов, литров слез и крови, но какая разница, если его семья и лучшие друзья целы и живы. Каждый из них дышит в эту самую минуту, лишь только Уилл задерживает дыхание, то ли надеясь задохнуться, то ли чтобы отвлечься на нехватку кислорода от воющей пустоты внутри. Уиллу кажется, что если уйти туда, где тишину не прерывает даже шелест деревьев, закрыть глаза и вслушаться повнимательнее, обнаружится, что вместо привычного четкого сердечного ритма внутри завывает ветер, напарываясь лишь на кости и полую пустоту.
Как много может пережить человек? Сколько испытаний в силах вынести? Уилл исчерпал свой лимит еще когда Лукаса утянули в разлом демопсы, когда Майк взмыл в небо с закатившимися глазами. Когда стало понятно, чего добивается Векна конкретно от него.
Его последний разговор с Майком Уилл помнит слишком ярко. Он тогда уже знал, что пойдет сдаваться, но не хотел прощаться слишком явно — боялся, что его попытаются остановить.
— Вам очень повезло, что вы есть друг у друга, — сказал он тогда Майку, последний раз находясь в подвале Уилеров. — Ты, наверное, не задумываешься, какая это удача — встретить того, кто будет смотреть на тебя так же, как ты на… на неё. Не всем везет найти человека, с которым ты будешь лучшей версией себя не потому что так надо, а потому что это естественный порыв. Человека, ради которого будешь готов поставить на кон не только свою жизнь, но и вообще все. Вам повезло. Вот только…
— Только что? — спрашивал Майк хрипло, хмурился и смотрел внимательно.
— Эл готова спасти весь мир, — продолжил Уилл, стараясь запечатлеть в сознании каждую черточку лица напротив, понимая, что больше никогда его не увидит. — А ты достоин того, кто будет готов послать мир ко всем чертям ради тебя.
— Но я-то готов ради неё и ради того, чтобы она смогла спасти мир на все, вообще на все! — возражает Майк. — В этом и суть!
— Я знаю, Майк. Я знаю.
И он был готов послать мир к чертям, чтобы все остальные — чтобы Майк — жили дальше. Более того, он сделал это — шагнул в объятья смерти. Только план Уилла не сработал. Наивно было полагать, что если он придет сам — это как-то переломит ход борьбы. Его решение только заставило родных страдать, усложнило всем жизнь тем, что его потребовалось спасать, а уж еще одна неделя, проведенная на Изнанке…
Теперь он пуст. Ходит, говорит, принимает пищу, не чувствуя вкуса, рисует автоматическими движениями то, что видит и старается никому не попадаться на глаза. Если бы он мог что-то чувствовать, то стыд и вина заполняли бы его до отказа. Уилл радуется, что чувства атрофировались — с ними он наверняка бы ощутил сейчас, как гниют внутренние органы, чуял бы сладковатый смрад в своем дыхании, поту. Оставалось быть освежеванным, вывернутым наизнанку, выпотрошенным, полой оболочкой, бездушной куклой с человеческим лицом.
Его не трогают. Его оставляют в покое насколько это возможно с такой суетливой матерью, переживающим братом и внимательной сестрой. Уилл не рисует лица — не может никому смотреть в глаза. Только повторяющиеся один за одним осенний пейзаж с стремительно обнажающимися деревьями, темной сырой землей и грязно-белым небом выходят из-под его кистей.
Он думает, что умер там, с другой стороны. Душа покинула тело, а сознание осталось внутри по какой-то нелепой ошибке, совершенно случайно. Или это прощальный подарок Векны — жизнь, но не долгая и счастливая, а вечная мука в бесполезных попытках почувствовать хоть что-то вместо удушающей пустоты.
Таким его находит Майк — застывшей восковой фигурой, манекеном для собственной одежды, картонным баннером с персонажем приключенческой хроники. Уилл хочет обрадоваться по привычке, ведь это самая естественная реакция на Майка, но он больше не умеет испытывать все то, что раньше было таким простым. Радость, горечь, злость теперь ему неведомы. Фигура напротив — просто человек, который раньше был для него всем, а теперь просто очередное лицо, которое он больше никогда не нарисует.
Майк садится рядом, задевает плечом плечо, прижимается теснее. Давление есть. Ничего больше нет.
Они какое-то время сидят в тишине. Уиллу не хочется сбежать поглубже в лес и это уже стоит очень много. Облака вдалеке становятся сизо-серыми, но магически подсвечиваются розовым по краям. Такие мгновения красоты — единственное, что может заставить Уилла нарисовать что-то помимо осточертело золотых пейзажей. Вся его комната заставлена холстами. Одни и те же оттенки в разных комбинациях и ландшафтах запечатляют тот самый день, когда Уилл ступил в разлом в надежде всех спасти. Предпринял попытку самоубийства — если называть вещи своими именами.
Майк тоже смотрит на предзакатные облака. Небо под ними уже чуть тронулось нежным желтым кадмием, а кроны почти голых деревьев темнеют на контрасте — любоваться и только. Кратким порывистым, но трепетным движением Майк берет Уилла за руку и, сжимая ладонь, тянет ее к своим губам.
Уилл удивляется. Действительно удивляется, и это, возможно, первое, что он чувствует с момента возвращения с Изнанки. Это не ярко, не захватывающе, но это есть, и само наличие удивления отвлекает от шершавых губ на тыльной стороне ладони. Ему хотелось, чтобы это простое касание его обожгло, прошибло электрическим разрядом позвоночник и костный мозг, но он слишком пустой, чтобы ощутить все это. Приходится сконцентрироваться на удивлении, прощупать его, запомнить на случай, если испытать подобное больше не доведется. Майк отрывается от его руки, не выпускает ее, и проговаривает тихо:
— Я все понял, Уилл. Я понял.
Уиллу не нужно спрашивать, что именно Майк осознал. Майку не нужно говорить больше ничего, чтобы стало понятно о чем он. Можно было бы сожалеть о том, как несвоевременно, как поздно прозвучали эти слова, можно было бы вырвать руку и разозлиться на то, как вероломно сейчас пытаются его, Уилла, растормошить, дать надежду. Но он ничего не чувствует. Ничего. Внутри все тот же вакуум.
Снаружи его затягивают в неловкое подобие объятьев. Обветренные губы шепчут не в ухо, а куда-то в волосы, и это щекотно, и от того, что его тело может так реагировать, Уилл удивляется еще сильнее. Неужели процесс обратим? Неужели эта проклятая нескончаемая осень сменится на зиму, а затем расцветет светлая молодая весна?
— Я знаю, что ты сделал и почему, Уилл, — надломленный шепот корябает ушную раковину изнутри. — Не нужно зацикливаться на этом. Все кончилось благополучно, но ты словно не с нами. Ты в порядке?
— Нет.
И пусть Уилл может охарактеризовать происходящие с ним именно как порядок, потому что все в нем на своем месте — внутри пустота, в руке кисть, в голове оранжевые краски — он понимает, что его спрашивают о другом. У Майка так много чувств, они просвечивают, они на поверхности, считываются и просматриваются, доступные любому зрителю. Их просто угадать по нахмуренным бровям, по крепко стискивающим его предплечья пальцам, по лихорадочному дыханию, по ярко блестящим набежавшей влагой глазам. Он, кажется, почти задыхается от всего того многообразия разных эмоций, что овладевают им, и Уилл успокаивающе касается его обветренной щеки. А внутри — ни жалости, ни сожаления, словно он давным-давно израсходовал свой лимит.
— Я тоже готов послать мир ко всем чертям ради тебя, Уилл.
Отзвуки горечи. Солнце садится, краски блекнут, ветер шаловливо играет в догонялки с пожухлой опавшей листвой, а Уилл вслушивается в себя, находя неоформленные надежды на ощущения.
— Я теперь пустой, Майк, — говорит он тихим бесцветным голосом. Эта мысль возникает в голове столько раз, но, облеченная в слова, она растапливает внутри него еще что-то, — во мне совсем ничего не осталось.
— Это не правда, — упрямо заявляет Майк и ему хочется верить, пусть Уилл и уверен — правда.
— Я больше ничего не чувствую, — продолжает признаваться Уилл. — Вообще. Ни вкусов, ни запахов, ни боли, ни чувств.
И Майк целует его, словно вспомнив о детских сказках, где поцелуй истинной любви способен разрушить чары злого колдуна, пробудить принцессу ото сна. Вот только Уилл не принцесса, да и Майк не тянет на принца, а их жизнь если и сказка, то очень мрачная, в духе не Диснея, а Стивена Кинга. Некстати приходит мысль, что это все шутка, провокация, притворство и актерская игра, чтобы вывести его, Уилла, на эмоции, подарив то, о чем он так сильно мечтал, пока не опустел внутри.
Это не срабатывает. Их не поражает ударной волной, не расцветают цветные искры в небесах, не заливаются радостным пением птицы, и все же Уилл чувствует. Чувствует собственное сбившееся дыхание, громкий стук сердца Майка, приятный напор колючих искусанных губ. Раньше он потерялся бы во всем этом, растворился. подался бы навстречу, но сейчас может лишь наблюдать, отмечать и выслеживать каждый всполох и отголосок чувств и ощущений.
— Я не дам тебе остаться в этой пустоте, слышишь? — зло шепчет Майк ему в губы.
— Я не в ней, — отвечает Уилл. — Она во мне.
— Значит придется ее заполнить!
Воинственный тон, горящий взгляд, крепкая рука, держащая его слабую ладонь насильно заставляют Уилла поверить, что у Майка все получится. Ему так не хочется, чтобы его снова спасали, потому что теперь уже точно ничего не будет как раньше, его четырехгодичный путь рука об руку с Изнанкой завершился в логичной точке — он пуст.
Но Майк полон. Полон надежды, веры в Уилла, в них обоих. Возможно, пока Уилл пуст, этого хватит на них двоих.
