Я стану твоим медикаментом

Выбранный Кирой отель точнее некуда описывал его самомнение о собственной персоне: массивное, однако не лишенное изящества кристально-белое здание, возвышающееся над остальными серыми домами и пыльными улицами, было на вид непробиваемым, но в то же время почти полностью состояло из стекла. Окна были повсюду, идеально чистые и сияющие — даже главный вход был сделан прозрачным в угоду богатым посетителям. По бокам от не вращающейся в данный момент двери находились две другие с металлическими ручками во всю длину, и Рюдзаки выбрал одну из них. Он оказался в огромном помещении, неоглядном глазу и невероятно изысканном по своему оформлению. В гробовой тишине и полумраке из-за занавешенных высокими шторами окон Рюдзаки с небольшим подозрением оглядел кремовой отделки стены, чуть темнее кафельного пола с незамысловатыми узорами, отполированного настолько, что при свете дня в нем наверняка можно было увидеть отражение огромной люстры по центру. Та была будто полностью из хрусталя и закрывала собой балкон второго этажа, под которым пристроилась широкая стойка пустовавшего ресепшена и бар в правом углу от нее. Удобные на вид кресла из красной обивки в разделенной по меньшей мере на два сектора зоне отдыха одиноко стояли на огромных коврах вместе с небольшими, деревянными столиками между ними, а неподалеку можно было заметить десятки растений, ухоженных и предназначенных не только для красоты и уюта, но для восполнения запасов кислорода. Приди L сюда в какой угодно другой день, наверное, испытал бы что-то отличное от дробящего кости страха и горечи грядущей утраты собственной жизни. Возможно, даже молчаливо впечатлился, однако, скорее всего, остался бы равнодушен, ведь за свою жизнь сменил уже столько отелей, что сбился со счета (которого никогда не вёл). Конечно, кроме него здесь никого не было, поэтому догадываться, куда именно идти, пришлось самому. К счастью для Рюдзаки, подсказка оказалась слишком очевидна: не заметить большой камин из светлого камня с горящим и потрескивающим внутри огнём во всех этих потемках было бы проблематично. Он без единой надежды огляделся вокруг ещё раз, будто проверял, нет ли кого позади, у начала массивной лестницы с прилагающимися к ней позолоченными перилами, и уверенной, слегка прихрамывающей поступью побрёл к приятному взору свету. От стен отскакивало эхо шаркающих шагов, а Рюдзаки внезапно обозлился на то, что именно в этот день машины почему-то успешно объезжали этот отель — так был бы хоть какой-то звук, пускай и снаружи. Он специально шумно выдохнул, в то время как по голове застучали настойчивые, совершенно нежданные воспоминания о сне, в котором их с группой расследования здание полностью опустело и тот остался там один с... Тем, чего никогда не захочет увидеть когда-либо снова. Тело пробрала крупная дрожь от машинально воссозданного в голове образа и отзвуков испытываемого в тот момент, поэтому Рюдзаки поспешил отогнать всё это прочь, зябко передёрнув плечами и скривив в недовольстве губы. «Нашёл, о чём думать в такой момент, — раздраженно зашипел он в собственной голове». Когда Рюдзаки остановится у самого дальнего от камина кресла, вид с которого открывался прямо на огонь, его взгляд непроизвольно упал на низкий стол, протянутый достаточно, чтобы каждый из сидящих гостей мог дотянуться до него. На нем лежало пятнадцать абсолютно разных по цвету, производителю, размеру и новизне телефонов. Понять, что все они принадлежали удерживаемым где-то на этажах заложникам, не составило никакого труда, а вот вопрос, чего именно от него ждет заклятый враг и наблюдает ли за ним в принципе, заставляет изрядно помучиться. L снова обвёл глазами всё, что располагалось в десятке метрах от него, практически сразу натыкаясь на висевшую в дальнем углу камеру, очевидно, включенную, ведь мигающая красным лампочка говорила именно об этом. Значит, его видят. Он не знал, оснащена ли камера прослушивающим устройством, поэтому решил выразить все скопившееся внутри тяжелым, уставшим ожидать указаний взглядом из-под длинной чёлки. Ладони в карманах постепенно сжались в кулаки, а губы поджались от сильнейшей злобы. Его невообразимо бесило то, что он даже не знает, что нужно делать, а чего — не стоит, что ему неизвестно нынешнее положение взятых в плен людей, что прямо сейчас он должен топтаться на месте и дожидаться того, не зная чего, пока Кира или его сообщники могут запросто перебить каждого, а под конец прийти уже за самим Рюдзаки. Но больше всего раздражает то, что на разум и нервы лучше всякого гидравлического пресса давит назойливая тревога, от которой живот крутит едва ли не с самого момента прочтения того письма. L уже мысленно смирился с фактом, что его конец — здесь и в этот день, только вот организм не спешит принимать это так просто, отчаянно борясь с близящейся смертью. Рюдзаки уже хотелось волосы на голове рвать, лишь бы успокоить нервную систему и не отвлекаться на крупные содрогания мышц, как от ледяной стужи, однако вместо этого лишь тихо рыкнул. Короткий, но чересчур звонкий для царившей в отеле плотной тишины сигнал прибывшего откуда-то с верхних этажей лифта, что был сокрыт от самого острого взгляда непроницаемым полумраком наиболее дальнего угла гостинной залы, заставил Рюдзаки, едва вздрогнувшего от неожиданности, полностью обратиться в слух и переставить оглушительное биение сердца, что застряло где-то в гортани, на вторичный план. Ровный стук каблуков по голому полу становился все отчётливее, а сознание Рюдзаки, который усердно вглядывался в плывущий по редеющей рядом с огнем темноте силуэт, стремительно меркло, подобно свече с истлевшим фитилём. Как бы ему хотелось предоставить всю грязную работу полиции; сейчас же он вынужден считать доли секунды до того, когда давно известный ему факт подтвердится, на этот раз — безоговорочно. — Рад тебя видеть... Мрак тонкой вуалью сполз с красивого лица того, чьи глаза на миг блеснули алым, и остался клубиться возле камина, перед которым с незыблемым чувством важности встал гордец. — ...Рюдзаки, — закончил сладкий голос приветствие. — Так значит, это всё-таки ты, — с тяжёлой душой сделал для себя последний вывод L. Неизменно суровый, тусклый взгляд приобрел отголоски глубокой обиды и разочарования, острые плечи едва приподнялись в защитном жесте, а губы дернулись от оборвавшейся внутри надежды, пусть хлипкой, но до этого момента ещё теплившейся в груди. Почему же нет даже призрачной оболочки радости, если суждения были верны с самого начала? — Не всегда, — легко покачал головой Кира. — До того, как мы нашли Нарико, я не помнил настоящего себя, и всю работу выполняла именно она, за что ей большое спасибо. Только сейчас Рюдзаки решил бегло оценить своего соперника, ведь мирно горящий позади того огонь создавал очень удобное для этого освещение. В новой рубашке бордового цвета в комплекте с песочными брюками и лакированными туфлями Кира выглядел по-привычному опрятно и строго, идеально уложенные волосы и такая же — осанка как и прежде вызывали у L непонятное раздражение с примесью отвращения, а острая ухмылка, глаза с хитрым прищуром и пленкой очевидного безумия на них снова и снова пробивали Рюдзаки на внутреннюю дрожь. Лишь одно затронуло последнего настолько сильно, что он больше не смог удерживать эмоции в узде. L нервно сглотнул ком в пересохшем горле, и не смел сморгнуть картину перед округлившимися больше обычного глазами. — Заметил, наконец. Что ж, думаю, ты поверишь мне на слово, если скажу, что она работает, — откровенно насмехался Кира. Победно подняв Тетрадь Смерти, все это время находившуюся в руке, на уровень головы, он помахал ею из стороны в сторону для того, чей взгляд буквально вгрызался в кожаный переплёт. Видеть чужую реакцию наяву оказалось намного слаще и забавнее, чем в собственном воображении, что определенно порадовало Киру. Словно от переизбытка светлых впечатлений после американских горок, он резко выдохнул, улыбнулся и довольно бодро прошел к самому близкому креслу, чтобы вальяжно устроиться в нем с закинутой одну на другую ногой и Тетрадью на подлокотнике. То, насколько недоверчиво, но от того не менее злобно за ним наблюдал застывший на своем месте детектив, нисколько не ввергало в боязливый трепет. Наоборот, это подначивало проверить чужие нервы на прочность: что нужно сделать, чтобы L вышел из себя и бросился в бой, забыв о заложниках? — А теперь то, ради чего ты здесь. — Отпусти людей, — без обиняков потребовал Рюдзаки, на что тот едва ли беззлобно посмеялся. — Нет-нет, не так быстро. Иначе что в этом здании будет тебя удерживать? — Я сделал всё, как ты сказал, — перешёл едва ли не на рык L. Он опустил голову ниже и теперь взирал на собеседника исподлобья. — Это только между нами, люди тут совершенно ни при чем. — Во-первых, — поднял указательный палец Кира, который, очевидно, даже не собирался хоть как-то волноваться, — всё, чем я занимаюсь, как раз делает людей целиком и полностью причастными ко всему, что сейчас происходит. Именно чтобы избавить человечество от сгнившего во всех смыслах настоящего ради спокойного, безмятежного будущего я ступил на этот путь. — Путь серийного маньяка-убийцы, возомнившего себя мессией рода людского? — с кислым презрением усмехнулся Рюдзаки. — Не возомнившего, а им ставшего, — терпеливо поправил Кира. — Благодаря мне уровень преступности во всем мире стал значительно ниже, только идиот не признает этого. Люди, желающие жить без страха быть ограбленными или изнасилованными, после чего — убитыми ночью в какой-либо подворотне, — а может, даже всё вместе, — считают Киру долгожданным спасителем и защитником от той части населения, участников которой и людьми-то язык не поворачивается назвать. А во-вторых, — тут он поднял уже два пальца и хищно усмехнулся, — ты сделал не всё так, как я просил, Рюдзаки. Тот нахмурился на долю секунды. Ногти впились во внутреннюю сторону ладоней из-за слишком большого напряжения, однако никакой боли не последовало. — Доставай. Они ещё некоторое время прожигали друг друга весьма красноречивыми взглядами, пока Рюдзаки не потерял смысл скрывать теперь уже очевидное. С завидным спокойствием встав на ещё одну ступень ближе к окончательному поражению в схватке, он без единого проявления ужаса и отчаяния, что как черви копошились в низу живота, достал из-за пояса пистолет, с глухим ударом опустил на стол, перед этим раздвинув ряды телефонов, а затем плавно толкнул к ловко поймавшему его Кире. — Больше не пытайся делать из меня дурака, Рюдзаки, — пригрозил тот, придирчиво оглядывая ствол со всех сторон, будто собирается купить в магазине. — Ты же не хочешь, чтобы заложников стало на одного меньше? Кира достал магазин и, после проверки патронника, где мог остаться хотя бы один патрон, небрежно откинул его в одну сторону, а сам пистолет — в другую. L мог бы поинтересоваться, когда тот научился разбирать оружие, однако ответ, что отец Лайта является шефом полиции, и подросток мог просто ради интереса найти в интернете информацию по поводу строения различной пневматики, его вполне устроил. — Может, сядешь? — словно ничего и не было, предложил тот учтиво. — Если для тебя это не критично, конечно. — Чего ты хочешь? — оставил чужой вопрос без внимания L, из-за чего собеседник испустил неимоверно усталый вздох и, закатив глаза, откинулся на спинку кресла. — Что я должен сделать, чтобы ты отпустил заложников? — Ну, для начала ты должен сконцентрироваться на мне. Я позвал тебя поговорить. Надеюсь, мне не придётся вводить правило "Не затрагивай тему заложников, иначе их ряды оскудеют"? Рюдзаки уже не знал, что именно сейчас испытывает. Злость? Недоумение? Возможно, возмущение или презрение? Чёткого ответа он дать не мог, однако это смешанное из всего вышеперечисленного чувство пускало по мышцам импульсы тока, отчего те напрягались с каждым разом всё сильнее. Выбора нет, поэтому вскоре без видимого энтузиазма тихий голос спросил: — О чём ты хочешь поговорить, Кира? Тот с недоверием и легким замешательством прищурил глаза. — Ты ведь знаешь моё имя, так обращайся ко мне по нему. Я же не зову тебя L, верно? — Я привык называть вещи своими именами, — объяснили в грубой манере. — Зачем вешать на человека ярлыки или, наоборот, приписывать ему заслуги, которые принадлежат другому? Кира запустил пальцы в густые волосы и, будто бы умиленно, засмеялся. — Это как раз одна из вещей, которую я хочу с тобой обсудить. С оставшейся на губах улыбкой он встал, видимо, из чувства солидарности с детективом, не предпринявшим ни единой попытки сесть, — тот только изредка переминался с ноги на ногу, и то не от нервозности, а чтобы разогнать кровь по деревенеющим мышцам. Тетрадь из рук Кира не выпускает. Это даже слегка забавляет Рюдзаки — неужели другой думает, что он опрометью бросится к той, схватит и порвёт на куски? «Я ходить-то без прихрамывания не могу, — горько усмехнулся L». — Ответь мне на вопрос, — задумчиво протянул Кира, и его взгляд стал заинтересованно колким. — Почему обо всем, что так или иначе связанно со мной, ты говоришь так, словно Лайт и Кира — два разных человека? — Потому что так и есть, — просто пожал плечами Рюдзаки. Кира даже слегка отпрянул, неверяще усмехнувшись и приподняв бровь. — Погоди, — выдохнули на грани смеха. — Если я правильно тебя понял, ты считаешь... Что я страдаю диссоциативным расстройством личности, где "доминантом" является Лайт, а "рецессивом" — Кира? И сейчас, — он на несколько мгновений задержал расфокусированный взгляд на ковре, мысленно вникая во всю бредовость звучащего, — "бодрствует" именно вторая, тогда как первая заточена где-то в глубинах разума? Как бы абсурдно данную мысль не озвучили, это было как раз то, в чём себя убедил L, который внимательно слушал чужую речь от начала до конца с совершенно спокойным видом. — Да. Ты верно трактовал всё, что я имел в виду. — Должен разочаровать, Рюдзаки, — притворно жалостливо сдвинул тот брови, — но... Я это я. Лайт — это Кира, а Кира — это Лайт. Это один и тот же человек, с единым образом мышления и действий, лишь с одним прошлым, уровнем интеллекта или манерой говорить. То, что чувствую я — то же самое, что чувствует Кира, ведь он и есть я. Просто после утраты памяти о Тетради, я забыл о поставленной собой цели, потому казался тебе другим. Вот и весь секрет. L смотрел на разведшего под конец руками собеседника нечитаемым взглядом в течение некоторого времени, затем медленно закрыл глаза и с грустной улыбкой покачал головой. — Нет, — сказал он стёртым голосом. — Это не так. Кира и Лайт — две крайности одной личности, совершенно непохожие друг на друга. Кира встретился с ним глазами и увидел там слабое тепло. Он даже несколько опешил от такого, однако говорить что-либо не стал. — Лайт — любимый сын, заботливый брат и примерный студент с обострённым чувством справедливости, унаследованным от отца, по стопам которого всегда мечтал пойти. Для него человеческие чувства имеют цену, поэтому, даже если его что-то не слишком устраивает или есть возможность получить давно желаемое с помощью какого бы то ни было человека, он никогда не согласится использовать последнего в таких целях. Лайт мой первый друг, а также отличный союзник, который понимает меня с полуслова, всегда готов помочь, и мне не страшно на него положиться в момент, когда я теряю энтузиазм, ведь он обязательно сделает так, как мне бы самому хотелось. «Боже, надеюсь, сердце так щемит не из-за того, что я уже умираю, — мрачно пошутил про себя Рюдзаки, сглатывая слюну, чтобы горло не першило от сухости». — Кира же лишь возомнивший себя Богом безумец, чье главное желание — положить конец преступности на земле, чтобы люди жили в мире и покое, без страха за своих детей и самих себя. Только вот он не понимает главного. Во взгляде L проскочила решительность, и теперь он с вызовом смотрел на завороженно внимающего каждому его слову человека, а тот не смел отвести от него глаз, полных чем-то странным, до сих пор не до конца понятным детективу, который продолжил: — Его идея изначально обречена на провал. Не может быть так, чтобы в мире царил лишь порядок, а хаос просто испарился бы. Никогда не будет такого государства, где все до единого довольны собственной жизнью и не желали бы добиться лучших условий грязным заработком. Люди по природе своей имеют светлую и темную часть, и проявлять лишь одну из них просто невозможно. Понятие идеального мира Киры не более, чем утопия, коих априори не существует. Кира только моргнул, прежде чем недоумённо наклонил голову, будто с призывом объяснить причины такой уверенности. — В любой стране всегда будут убийцы, насильники, террористы и грабители, которые либо уже проявили себя, и их поймали или до сих пор ищут, либо они проявят себя в будущем — это неоспоримый факт. Чтобы избавиться от преступности навсегда, нужно убить совершивших преступления людей, счёт которым никогда не остановится, так как все эти поступки может захотеть сделать любой человек в любой момент. Придётся убить миллионы ради этой цели. Кира устроит массовый геноцид, где погибнут и те, кто противоречит его принципам, и те, кто пожелает расквитаться с ним лично, после чего, да, люди признают Киру истинным правосудием, но не потому, что действительно так считают, а из-за банального страха умереть. Все будут бояться вдохнуть лишний раз или сказать слово, а тот тоталитаризм, во главе которого ты будешь стоять, невозможно будет сравнить ни с каким ранее существовавшим по своей жестокости и порядку. И я до сих пор не могу понять... Неужели таким Кира в самом деле хочет видеть мир? За всё время этой патетической речи мышцы на чужом лице ни разу не дрогнули, оставаясь такими до самого конца, однако заплясавший в широко раскрытых глазах огонь говорил сам за себя: Кира был до глубины души впечатлён тем, с каким хладнокровием, несмотря на дышащую в затылок смерть, Рюдзаки высказал свое мнение в упор тому, кто в любой момент может отнять у него жизнь. Он находил это поистине впечатляющим и достойным уважения. — Были бы у меня свободны обе руки, я бы даже поаплодировал, — честно признался он с легкой полуулыбкой, которая несколько озадачила и без того растерянного детектива. Она не была надменной, жёсткой или глумливой, совсем даже наоборот. «Тебе просто показалось, — отмахнулся от надежды L, несильно зажмурившись на несколько секунд». В наступившей тишине, прерываемой только звуком пламени в камине, Кира начинает заметно утрачивать свой азарт, и на замену светлого восторга на лицо спускаются тяжёлые тени решимости и тихого сожаления. — Стало быть, — вздыхает он, — объединять усилия против общей проблемы мы не будем? Рюдзаки поначалу подумал, что ослышался, но после сканирования противника непонимающим взглядом, отмёл версию с подведшим слухом. Тот говорил серьезно. — Мы боремся за разное. За разное и умрём. Глаза в глаза. Они стояли так, казалось, век, и если для одного эти жалкие секунды всё сильнее перетягивали горящие и без того нервы, то другого просто подводили к тому, о чём он знал с самого начала. Кира скривил губы от неподдельной скорби, когда Тетрадь в его руке распахивается на чистых страницах, между которыми была зажата ручка, и взял письменную принадлежность. Она замирает в нескольких миллиметрах от бумаги вместе с самим Кирой, чьи эмоции уже не были видны из-за склоненной головы. Треск огня почему-то напомнил Рюдзаки звук ломающихся костей. — У тебя красивое имя, — с плавной улыбкой признается убийца неспешно. — Эл Лоулайт. L показалось, что сердце только что завершило свой ритм, а кровь, несмотря на то, что огромным булыжником ударила по вискам, охладела намного раньше срока. Никаких метаний или истерик. Только животный ужас, чувство безысходности и беспомощности, что скрутили внутренности в один тугой узел, и отчего к зазудевшему горлу подступила горькая тошнота и слезы, последние из которых тот успешно проглотил. Стало невыносимо душно. Он с самого начала знал о таком исходе, ожидал его все это время. Однако кислорода всё равно как назло перестало хватать, голова пошла кругом, а на подрагивающем теперь теле выступила холодная испарина. Сквозь ватную стену донесся более-менее безучастный голос: — Какая шестая? «У него есть прямая связь со Вторым Кирой, — слегка заторможенно догадался L». Ручка остервенело черканула по бумаге, замирая в резко одернутой в сторону руке. Рюдзаки же показалось, что с таким звуком ему только что перерезали горло. Только вот в отличии от такого варианта убийства, где человек даже не успевает понять, что вообще произошло, и оттого умирает быстро, сейчас возникла одна проблема, которую Кира любезно озвучил сразу же после появления этой мысли у оппонента. — У нас в запасе минута и сорок секунд. Тетрадь была брошена на стол за дальнейшей ненадобностью. В оглушительной тишине удар напомнил выстрел. Кира встал по-прежнему ровно, коротко вздыхая. Он даже не представлял, какие усилия прямо сейчас прилагает Рюдзаки, борясь с охватившей разум истерикой, чтобы хотя бы просто ровно стоять на ногах. Прежде чем умереть, L придется ждать еще минуту и тридцать с чем-то секунд, смотря в лицо тому, кто когда-то, будто в другой жизни, помог ему открыть новые чувства, эмоции и ощущения, целовал его, прикасался и так жестоко позволил поверить в возможный хороший финал этой истории. Что может быть хуже? — Знаешь, мне действительно жаль, что всё вышло именно так, — сказал Кира, пока засекал на наручных часах отложенный противнику срок. Он оторвался от циферблата; его лицо искажала вина. — Я бы хотел показать тебе Новый Мир. Думаю, тебе бы понравилось. — Мир, где люди в конце-концов начнут перегрызать друг другу глотки ради забавы и ухода от сухого бытия? — на удивление насмешливо уточнил смотрящий из-под чёлки Рюдзаки. Дёргано улыбнувшись и качая головой, протянул сипло: — Нет. Придётся тебе без меня. Кира выдавил мимолётную полуулыбку. Он буквально на собственной коже чувствовал весь тот липкий, склизкий, рвущий сухожилия и нервы страх, что L испытывает перед смертью. Последний от него не отмоется даже при огромном желании. Больше нет. — Мне пришлось это сделать. Если бы я тебя не позвал сюда сегодня, рано или поздно ты бы сдал меня властям. Сорок семь секунд. L всё равно больше нечего терять. — Прозвучит странно, но нет, не сдал бы. Помог бы избежать суда и эшафота, и дело бы закрыли, узнав, что Кира, личность которого не будет предана огласке, погиб в ходе расследования, — Рюдзаки на секунду поджал губы. Во рту до омерзения горько, а говорить надо быстро и чётко. — Я не имею привычки предавать близких мне людей. Кира чуть нахмурился, в то же время прищурив глаза — снова не понимает чужую жертвенность. Проверяет часы. Двадцать секунд. Рюдзаки вдруг нащупывает в кармане что-то небольшое, но не успевает удивиться. Он и забыл о ней. — Держи, — L что-то бросает слегка растерявшемуся парню, а тот ловко ловит предмет. — Конфета? — тот с непониманием смотрит на небольшую сладость с ежевичным вкусом. — У меня всё равно больше не будет возможности её съесть, — говорит детектив тихо. — А жаль. Мой любимый вкус. Киру передёргивает, но он не подаёт виду. Больно. Невероятно больно. Так, что он даже не может понять, что именно его душит: нетерпение или слезы. Шесть секунд. — В здании лишь один заложник, — сообщает Кира, посчитав это обязательным для L, и опускает зажатый в кулаке подарок. — Это ты. Три секунды. — Извини. Одна. Рюдзаки смиренно закрывает глаза. Время почти останавливается. Незримая ржавая арматура пробивает грудную клетку навылет, тут же награждая адской болью в сердце, за которое тот инстинктивно хватается рукой. На лице — невыразимый ужас, а внутри — присущее каждому в такие моменты желание выжить. Задрожавшие пальцы комкают кофту с отчетливым треском, паника перекрывает трахею, а легкие замирают на вдохе, и, пока кожа воспламеняется от адреналина, печет, словно под пустынным солнцем, согнувшееся пополам тело трясется от холодного пота. Очень скоро голова загудела так, будто вместо секундных мыслей в ней носится пчелиный рой. Это невыносимо. От бессилия L, для которого всё теперь происходило в замедленной съемке, с грохотом падает сначала на колени, затем — уже полностью. Это похоже на погружение под лёд — внезапное, насильственное и совершенно неконтролируемое. Со всех сторон на тебя набрасывается холод, он пробирает до самых костей, ломая их и заставляя пойти трещинами. Конечности больше не слушаются, так как уже онемели чуть менее, чем до конца. И весь организм отравлен страхом, живым и голодным, глотающим последние частички светлого разума. Надежда на спасение тлеет всё быстрее, а помещение плывет, медленно закручивается в воронку, провоцируя тошноту. Сдавленно хрипя и скрипя зубами, L из последних сил заставляет себя посмотреть на личного противника. Кира, недвижимо стоящий на том же месте, с искрами восторга наблюдает за чужими предсмертными агониями, а на тонких губах застыла кривая усмешка-оскал. Его тело содрогалось в приступах истерики, однако наружу вылетали лишь нездоровые, шершавые, как наждачка, смешки. Они действуют, как кнут для Рюдзаки, который теряет эту реальность навсегда. Невыносимо больно. В расширенных от приевшегося неверия глазах начинает предательски темнеть, но L всё равно старается запомнить искаженное в безумии лицо, глаза, цвет мягких волос, их терпкий запах и фигуру, которая уже превратилась в мыльное чёрное пятно, как и всё остальное. Безвозвратное падение во мрак: он больше ничего не видит. Искажённое далью "Я победил", затихающий смех, как сквозь плотный купол, и вакуум окончательно обступает Рюдзаки, до сих пор бегающего огромными глазами по стене тьмы перед ними. Недолгий писк, и мертвая тишина закрывает его уши. Пальцы перестают ощущать жесткий ворс ковра; от последнего больше не пахнет пылью и чем-либо ещё. L чувствует последний удар сердца. Короткий вдох, он замирает от паралича. Сухость во рту вдруг показалась слишком критичной, но спасительного кашля не было. В далеких закоулках затихающего сознания замелькали мутные образы. Куранты занесенной снежным одеялом часовни отбивают последние мгновения жизни, а тепло, с которым Ватари тогда держал его руку в варежке успокаивает. Потрескивающий в воздухе мороз кусает щёки и пахнет свежестью. Рюдзаки расслабляется. Веки, отяжелев, опускаются. Бесшумный выдох, никогда больше — вдох. Треск. Пламя сломало дрова, по какой-то причине вспыхнув ярче прежнего. Только по прошествии слишком многих секунд L всё же решается снова открыть глаза. Те же кресла, ковер, стол и телефоны на нем. Он с абсолютным непониманием устремляет до сих пор рассредоточенный взгляд на руки, идущие мелкой дрожью. Кое-как пошевелив пальцами, несколько раз их сжав, из груди клочками вылетает — как оказалось — задержанный для усиления концентрации воздух. От ощущения не покинувшей тело жизни голова пошла кругом не хуже, чем от похмелья. — Завершай, — приказал Кира с приложенными к уху двумя пальцами, а спустя несколько секунд: — Ну что? L, посчитав, что обращаются к нему, затравленно поднимает испуганные глаза на Киру, который в свою очередь сосредоточенно смотрит в упор. Видимо, услышав удовлетворительный ответ со стороны сообщника, тот победно ухмыльнулся. — Отключайся, — кивнул Кира. — Дальше всё, как я тебе говорил. Он снимает блютуз наушник и без раздумий бросает в огонь. Растерявшийся ещё больше Рюдзаки приоткрывает рот, и хочет узнать, что вообще происходит, но вдруг понимает, что просто не может сказать что-либо. Его трясёт, как в лихорадке, и мозг работает в таком же режиме, поэтому говорить первое, что ляжет на язык, уж точно не вариант. Кира прекрасно видит, что по разговорчивости L сейчас больше напоминает аквариумную рыбку (не по своей воле, конечно), и решает прекратить эту молчаливую экзекуцию для чужой интуиции. Он лезет в задний карман брюк, извлекает оттуда какой-то предмет, по которому мазнул нерешительным взглядом, и снова встречается с L отчего-то светлыми глазами. Его шаги медленные, бесшумные, словно тот идёт по недавно замерзшему озеру, а корка льда может треснуть даже от слишком глубокого вдоха. — Я говорил, — начинает он неторопливо, — что тебе бы понравился мой Новый Мир. Но... Думаю, лучше тебе посудить самому. Где-то на середине стола Кира останавливается. Он кладёт на него нечто круглое не слишком большого размера, и толкает навстречу Рюдзаки. Тот с откровенным недоверием берёт предмет трясущимися руки, после чего переворачивает. Впервые в жизни собственное отражение вызывает у него смешанные чувства. Он сипит скорее утвердительно: — Зеркало? L отрывается от странной подсказки, а живот скручивает новый спазм — теперь от тревожного предчувствия. Только идиот не понял бы намека. Но Кира не мог преподнести такой подарок. Это больше похоже на... — Знаешь, — говорит Кира с лёгким сожалением, прикрыв глаза, — мне всегда хотелось, чтобы люди просто жили в спокойствии и мире друг с другом, не убивали и не ломали чужие судьбы. Я готов был вложить в эту благую цель всё, что только можно, ведь если хочешь изменить мир, то должен быть готов пожертвовать тем, чем дорожишь сам. Но я и не заметил, как уже отдал всё возможное и построил то, что давно желал увидеть. Рюдзаки вглядывается в ореховые глаза, изучает радужку едва ли не по миллиметру. Может, это разум так над ним подшутил, а может, он просто настолько сильно хотел заметить там прежнее тепло, что мозг подстроился под желание, однако Кира больше не взирал с насмешкой или брезгливостью. Он смотрел на L как на что-то долгожданное, что-то, что может заставить изменить любые планы, и он потом не будет об этом жалеть. Рюдзаки всё готов отдать, лишь бы это было правдой. Кира проходит обратно, а его голова поворачивается к мирно лежащей на столе Тетради, которая вскоре оказывается у него в руках. Прищуренные глаза с задумчивостью скользят по чёрному переплету, огибают белые буквы. Затем устремляются к камину. Рюдзаки, скорее машинально, чем заинтересованно сжимающий зеркальце в ладони до сих пор, прожигает чужую спину немигающим взглядом, в то время как в мозгу строятся, но с грохотом разваливаются сразу после нескольких сцепленных между собой звеньев цепочки, с чьей помощью, может быть, удалось бы разобраться с тем, что сейчас чувствует Кира и он сам. По крайней мере, желание вникнуть в происходящее хоть на одну треть у L точно присутствовало, да ещё какое. — Ты жив, потому что я не дописал последнюю букву, — ответил на насущный, однако не прозвучавший вопрос Кира. Его спина распрямилась, а по интонации следующей фразы, Рюдзаки мог отчётливо представить, как тот скривил губы в раздраженном оскале. — И больше её никто не допишет. Резкий, исполненный едва ли не отвращением, сильный бросок, и Тетрадь сбивает собой истлевшую до угля древесину, а шелест открывшихся страниц тонет в участившимся треске возросшего до уровня груди пламени. От неподдельного изумления, которое, похоже, является "королем этого бала" и вряд ли быстро покинет свой трон, Рюдзаки скачет огромными глазами от Киры, который уверенно сжал кулаки, к камину, где огонь приступил к скорому поглощению самого загадочного, а оттого самого опасного на человеческом веку орудия убийства. Он, завороженно наблюдающий за тем, как сгорает Тетрадь, даже не заметил, как другой, развернувшись к нему лицом, поднял ладони в безоружном жесте, и начав медленно подступать ближе. — Если нас все это время прослушивала полиция — у меня серьезные проблемы, я это понимаю, — рассудительный, но в то же время вкрадчивый голос источал приятное спокойствие. Однако перестать пятиться Рюдзаки все равно не мог. — Я не прошу тебя сокрыть меня, подделать документы, чтобы я избежал эшафота. Ты можешь позвонить моему отцу прямо сейчас, и меня арестуют без какого-либо сопротивления с моей стороны. Но будь уверен: какое бы решение относительно моего будущего ты не принял, я тебя не трону. Второй Кира тоже. Когда Кира приблизился ближе, чем на полметра, L с тревогой обнаружил, что упёрся в кресло, обойти которое уже не хватало времени. — Тебя ждет кое-что ещё, — заверили следом, заискивающе смотря на собеседника, чтобы не пропустить ни одного изменения в его лице. — Только я хочу, чтобы ты пообещал мне одну вещь. Он тяжко вздохнул и поджал губы, собираясь с духом. Рюдзаки напрягся. — Обещай, что расскажешь мне, кем я был на самом деле. А свою конфету ты съешь сам, если уж она с твоим любимым вкусом. И да, извини, но Бога Смерти ты не увидишь, — фыркнул Кира от беззлобного смеха. — Надеюсь, это доказывает то, что в Кире есть и Лайт, который и задумал все сейчас происходящее. Я отказываюсь от Тетради. Теперь уже навсегда. Только он слышал мерзкий, непродолжительный смех позади себя и то, как Рюук, который с самого начала стоял в тени камина "в первом ряду", взмахнул на прощанье ладонью, с тем же оскалом прохрипел: — Ну, покедова тогда, хех! Спасибо за веселье, я этого не забуду. Шинигами в своей нелепой манере уходит в стену, и сразу после этого Рюдзаки видит, как юноша, крупно вздрогнув, резко вздыхает с удивленным выражением лица, которое будто приобрело более сглаженные углы, а прежде горящий алым пламенем взгляд становится чистым, даже немного наивным, как когда-то давно. L с глупой надеждой в уже истерзанном всеми возможными способами сердце уставился на него в ожидании любого слова или действия, чего угодно. Он готов ко всему, пусть только уже эта вездесущая вера либо оправдается, либо жестоко разобьется в крах, причём так, чтобы больше не было возможности её склеить, словно раритетную вазу в музее с долгой историей или духовным значением. Кира, наконец, несколько раз с растерянностью моргает, хочет было приложить руку к голове, но та замирает на полпути, стоит Рюдзаки стать вновь видимым для чужого затуманенного рассудка. — Рюдзаки? — спрашивает он слегка недоверчиво, однако больше — встревоженно. Лайт с испугом замечает тусклые метки на чужой коже, а затем, качая головой, спрашивает: — Что с твоей шеей? — Лайт... Уголки глаз щиплют горячие слёзы, голос дрожит, как и плечи, но сейчас L действительно плевать на это. Всё еще не веря в происходящее, он чувствует, как в животе всё сжимается до такой степени, что тот едва ли хватается за него рукой, а воздуха перестаёт хватать слишком неожиданно. Этот взгляд. Его взгляд. — Лайт... — тонкая рука начинает нерешительно тянуться навстречу, и тот моментально реагирует. Прикосновение к чужой коже походило на удар крапивы: ладонь моментально воспламенилась и заколола, однако из-за глубоко спрятанного в закромах души мазохизма L даже не подумал о такой мелочи — лишь захотел чувствовать эти укусы по всему телу, бесчисленные и резкие. Если это оставит Лайта в своём теле, он готов потерпеть. — Ну ты чего? — Лайт подходит к Рюдзаки вплотную, позволяя бездумно и очень крепко себя обнять. Запах чужих волос защекотал ноздри, а они сами — щеку юноши, прижавшего к груди L, расклеивавшегося на почве эмоций, что давно сдерживались условностями. — Что случилось? Рюдзаки не слышит. Вернее, не понимает то, что ему говорят, а вот мягкому, знакомому голосу позволяет проникать в разум и душу. Он тихо задыхается в эмоциях, с отчаянием сжимая бордовую рубашку. Лайт же сейчас абсолютно не заботится об измятости одежды. Он чувствует, что L больше не может стоять на уже подгибающихся ногах, поэтому они аккуратно опускаются на колени, не разрывая контакт. Ткань на плече слегка намокает, и бережливая рука начинает медленно гладить склоненную голову того, с чьих щёк Лайт время от времени умудрялся стирать солёные дорожки. Нельзя сказать, что Лайт вообще не понимал, что здесь произошло: он знает, что они находятся в отеле Hyatt Regency Tokyo, в холле, однако не мог вспомнить, зачем именно сюда пришёл вместе с Рюдзаки; так же помнит, как брал эти телефоны у знакомых, но не может откопать цель, ради которой ему понадобилось всё это. Подобное сильно тревожило, но Рюдзаки, попавший в тихую истерику и, судя по всему, ещё долго не способный из нее выбраться, был более значимым поводом нервничать. — Всё в порядке, Рюдзаки, — шепчет банальные фразы Лайт на ухо L, скользя второй рукой либо по сутулой спине, либо по затылку. Тот же просто вцепился в него, как в спасательный круг, и мог только вздрагивать, иногда слишком шумно втягивая воздух сквозь зубы. — Я рядом, бояться нечего. Он прислоняется щекой к чужой голове, после чего расслабленно закрывает глаза. Тело инстинктивно начинает покачиваться из стороны в сторону. Следуя воспоминаниям о собственном успокоении детективом, подобное движение на подсознательном уровне должно помочь тому хотя бы немного вернуть ясность уму и успокоиться. «Его пальцы. Его тепло. Его желание быть рядом, — единственное, что крутилось в голове L». — Я люблю тебя, — надрывно хрипит крепко зажмурившийся Рюдзаки, а его ногти то и дело ненароком вонзаются в чужую спину. Лайт не замечает тупой боли, но сейчас вздрагивает, удивленно смотря перед собой. Ни один из них ни разу не говорил этих слов. И факт того, что L произнёс их первым, вогнал в небольшой ступор. — Я... — теряется тот ненадолго. — Я тоже. Я тоже люблю тебя... «Почему я хочу назвать его Лоулайт? — вдруг одёргивает себя Лайт. Он не понимает. — Почему-то у меня нет никаких сомнений, что... Его зовут именно так». — Рюдзаки. Вопреки тяжёлым мыслям, на губы наползает мягкая улыбка. Что бы здесь ни произошло, прямо сейчас рядом с ним — самый дорогой ему человек. И этого человека, хочешь-не хочешь, осторожно допросить так или иначе придётся. Но с этим Лайт разберется как-нибудь позже, — Рюдзаки сейчас точно не в состоянии связно строить предложения. К своему собственному удивлению, пока его плечи и спина закрывали детектива от остального мира, он мимолетом почувствовал: он более, чем уверен — теперь всё позади. И даже факт, что тот понятия не имел, что такое это "всё", его нисколько не смущал.

***

Как выяснилось позже, Аманэ Миса улетела в Америку на неопределённый срок. L, конечно же, понял причину даже до того, как взглянул на число и время вылета рейса из Токио, но ничего предпринимать не стал. Она изредка писала, а иногда и созванивалась с Лайтом, которого Рюдзаки через несколько дней после возвращения из отеля ознаменовал своим официальным партнёром по будущим делам перед остальной группой расследования. Соитиро был очень горд за сына, хотя внешне практически не показывал тёплых чувств, Моги с довольной улыбкой кивнул юноше, молчаливо поздравляя с этим событием; у Мацуды же все было написано на лице. Во-первых, он был безумно счастлив, что Рюдзаки тогда вернулся в штаб живым, к тому же с Лайтом, по словам которого, сам оказался в заложниках, однако благодаря Рюдзаки смог выбраться невредимым. Во-вторых же, ему всегда хотелось именно такого исхода этой долгой, тяжелой и опасной для всех истории. С самого первого знакомства с одиноким детективом полицейский постоянно ловил себя на мысли, что одно лишь представление того, каково L живется практически одному, вызывало спазмы в животе и желание, — абсолютно дружеское, конечно, — чтобы у Рюдзаки появился ещё хотя бы один близкий по духу человек, кроме Ватари. Последний, кстати, поначалу весьма холодно отреагировал на новость о новом партнёре, время от времени смеряя того неприязненным взглядом, чья причина последнему была весьма понятна — изнасилование Лайт восстановил в памяти не сразу и помнил смутно, но и отрывков воспоминаний хватало, чтобы внутренне возненавидеть себя и постараться сделать все возможное, чтобы Рюдзаки забыл об этом, несмотря на то, что последний всегда повторял, будто это не его вина, и он на него зла не держит. Однако если Лайт захочет провернуть что-то наподобие, L пообещал, что тогда прижат к стенке будет уже сам Ягами, на чьи слезные извинения не обратят никакого внимания. Дело Киры, как и обещал L, закрыли. Люди поначалу не поверили тому, что их защитник умер, сочтя информацию очередной провокацией величайшего детектива, но вскоре убедились в этом сами. К счастью для всех, даже после ухода Киры "на покой" уровень преступности колыхался в районе той же активности, что была и когда тот карал преступников. Тетрадь, найденную у Нарико, Ватари сжёг без участия в этом процессе Лайта или кого-либо из полицейских, которым позже сообщили, что улика пришла в непригодность и больше не имеет за собой никакой пользы. Самой тяжёлой частью для Рюдзаки было сказать юноше, кто всё-таки являлся Кирой, а кто — Вторым Кирой. Да, поначалу Лайт не поверил, но потом, спустя несколько дней, проведенных за самокопанием и медленным осознанием, что руки не то что по локоть — по плечо в крови сотен тысяч людей, он попросил L рассказать обо всём, не утаивая деталей или, наоборот, без их опусканий. В конце повествования он выглядел мрачно, однако принял всё, как должное, поблагодарив за тяжелую для них обоих правду. Фуку остался жить с Рюдзаки и Лайтом в одной комнате и, несмотря на ещё долгое равнодушие со стороны первого, стал его личным защитником, сопровождающим повсеместно и даже иногда ревнующим к Лайту, за что L втайне хвалил и поощрял пса — его забавляло наблюдать за тем, как Фуку огрызается на юношу, если тот хочет ночью придвинуться к L поближе. Снотворное Рюдзаки выбросил, причём сделал это специально при Лайте, чем и помог избавиться ото всех тревог по поводу чужого здоровья. Среди всего этого спокойствия единственное, что заставляло их изредка нервничать, были сны Рюдзаки, которые приходили к нему через каждые двенадцать-пятнадцать дней. Иногда они странные и непонятные, иногда — ужасающие и лишенные малейшего смысла, но ото всех без исключения тот просыпался в районе трех часов утра с неприятными чувствами, будто упал в чан с чем-то склизким и липким, как патока, от которой возможно избавиться только под горячим душем. — Мы сделали это, — будто только что осознав, как-то утром говорит L, чьи глаза задумчиво уставились в потолок. Лайт посмеивается и, подпирая голову рукой, ласково скользит пальцами по спутанным смоляным волосам. — Верно, — соглашается тот. — Мы сделали это, Лоулайт. Спасибо. — За что? — L с любопытством поворачивается к нему. — За тебя, — улыбается Лайт просто, а в глазах — тепло и нежность. И он не врёт. Больше нет.