До свидания, милая

Я не могу утопить своих демонов - они умеют плавать.

      Маленькая Фрэн Боу уже не была маленькой.       Ей тридцать, на ее руках справка из психиатрической клиники, за плечами сломанное детство, а в нынешнем возрасте – совершенно мутная взрослая жизнь, которая была настолько же недружелюбна, как пресловутая Пятая реальность с ее темными демонами.       Однако Фрэн давно приучилась не жаловаться, ничему не удивляться и жить так, будто в прошлом ее не швыряло от Рая до Ада, будто она не бывала по ту сторону всех запертых дверей и как будто она не умирала от выстрелов, от падений, от удушья и от того, что тонет в зловонных колодцах.       Ее глаза больше не различали Реальностей. Кожа не чувствовала присутствия грязных камалов так же, как и светлых валоков – и те, и другие будто оставили повзрослевшую девчушку, лишив ее возможности чувствовать и глубокую скорбь, и запредельное счастье.       И жила маленькая повзрослевшая Фрэн в продрогшей квартирке на окраине небольшого южного городка, променяв Туманную улицу детства на Солнечную, которая, однако, казалась сплошной насмешкой над тихой и неприметной жизнью, которая тут велась.       Впрочем, и саму Фрэн было сложно узнать – не осталось следа от той бойкой девчушки в желтом платье, все ее любопытство и острота столь живого ума оставили ее слишком стремительно, предав пресной обыденности и оставив вне волшебства, в рамках удушливой нормальности. Теперь Фрэн была тиха и спокойна, мало говорила и не любила общество людей.       Правда, она продолжала собирать разные памятные вещицы и иногда мастерила из них разные браслеты. Любила она собирать и ключи – прямо как другая Боу, жившая в другой реальности! – и понимала саму себя, представляя, как однажды найдет все двери, которые можно открыть этими старыми, ломкими ключами. Может, это будет старая шкатулка? А, может, дверка на пыльный чердак, похороненный в ценном хламе?       За свою жизнь она сменила много городов. Ни одно место не становилось ей домом, ничто не находило отзыва в ее уставшей душе.       Не было и дня, когда она, некоторое время живя в мотеле, не вспоминала свой старый дом, семью и кота. Она вспоминала свое счастье, но была лишена возможности его ощутить. Ей даже нельзя было возвращаться – она же с таким трудом продала этот дом, хранивший в своих стенах секреты такого страшного убийства.       И за всю свою жизнь Фрэн сменила столько профессий – нелепая бумага из дома безумия была для нее клеймом. И потому для работодателей Фрэн не была Боу – она была Дагенхарт. Фамилия матери, по крайней мере, была не так сильно омрачена и запятнана, как Боу – фамилия отца.       Но Фрэн все равно не любила эту фамилию, потому что такую же носила сестра матери. Тетя Грейс.       Фрэн пыталась вспоминать о ней с ненавистью, но находила в себе лишь обиду – какую-то детскую и неуловимую. Ей бы хотелось ненавидеть ее со всей силой, со всей своей страшной силой, как она и заслуживает, но Фрэн не могла – тетя Грейс была защищена от ее взрослого гнева ее нелепой детской привязанностью и тем хорошим временем, которое они проводили вместе.       Спустя столькие года это «детское» ее не отпускало и причиняло почти столько же неудобства, сколь и угасшая энергия.       И примерно так Фрэн и жила – одна, в своей квартире на Солнечной улице, сожительствуя с неупокоенным детством и старыми шрамами.       Лишь чудом ей удалось устроиться работать в местную психиатрическую клинику для детей – не медсестрой, конечно, для этого требовалось получить медицинское образование – но по крайней мере уборщицей.       Фрэн не знала, почему сейчас, спустя девятнадцать лет после того, как она сбежала из похожего заведения, она вернулась к нему по своей воле.       Директор столь маленькой клиники сперва был скептически настроен: в биографии Фрэн было много неоднозначностей, фамилия Дагенхарт заставляла вспоминать о чем-то далеком и пугающем, а вид молодой женщины – приглушенный, блеклый образ, выражение смиренного покоя в больших глазах и блуждающая легка полуулыбка с затаенной хитринкой, которую смогла пронести Боу сквозь года, – отчего-то его не вдохновлял.       Но Боу все равно получила эту работу и была ей довольна, особенно восхищаясь тем, что отголоски старой и громкой истории, произошедшей с ней, наконец-то затихли и не добрались исковерканным эхом до этого городка, до этой клиники и до этого уважаемого директора.       Фрэн Боу любила детей намного больше взрослых. Она, убирая в их палатах, просила милых котят поднять свои топающие лапки, чтобы она могла протереть мокрой тряпкой под их кроватями. Она спокойно относилась к тому, что у некоторых детей были проблемы с недержанием, и она совсем не ругала их, когда по утрам меняла простыни и одеяла. Иногда по несколько раз.       Дети к ней тянулись, хотя бы потому, что она не имела привычки повышать своего тихого голоса. И они будто чувствовали, что Фрэн такая же – маленькая девчонка из дома безумия, которая вдруг повзрослела, но осталась в этих стенах.       Иногда, забываясь, Фрэн рассказывала обрывки своих детских приключений: злых сестер, добродушного доктора Палонтраса и иногда упоминала мать Мабуку. Она рассказывала про то, что вещи, которые они собирают, всегда могут пригодиться, и время от времени помогала им рукодельничать, когда медсестры были отвлечены или заняты чем-то другим, попутно рассказывая, что каждый вечер перед сном надо хорошенько умываться – тогда злые тени, камалы, обожгут свои грязные руки, которыми держат их бедные головы в хаосе Ультра-реальности.       Дети любили Фрэн. Фрэн любила детей.       Было жаль, что маленьких пациентов отсюда забирали нечасто, однако приводили еще реже, что радовало намного больше – и за месяц работы Боу перезнакомилась со всеми ними, подружившись с каждым, кто этой дружбы искал.       - Мисс Дагенхарт, по-моему, я нанимал вас для другой работы, - иногда говаривал директор клиники, время от времени выходя из своего кабинета и наблюдая, как уборщица вместо того, чтобы домывать пол в палате, рассматривает поделки, которые наперебой суют ей в ладонь дети.       - Сэр, это последняя палата, которая нуждается в уборке, - отвечала Фрэн, поднимая голову. Ее улыбка была такой же легкой, с неуловимой хитринкой человека, знавшего куда больше, чем он позволяет себе говорить, и от этого чувствующего если не превосходство, то хотя бы удовлетворение. – Но котята еще занимают ее, думаю, мне придется немного подождать, сэр.       Директор редко возражал, чувствуя неловкость от тона Боу, и уходил обратно в кабинет.       Некоторые пациенты не нуждались в том, чтобы проходить лечение в клинике, и появлялись здесь не чаще раза в несколько месяцев – психиатру следовало отследить динамику ребенка, скорректировать прием препаратов и отпустить его обратно домой, к родителям. С такими Фрэн пересекалась нечасто и не навязывала свое общество – они не нуждались во Фрэн, у них уже были заботливые родители, не оставлявшие их один на один со страхами в месте, подобном этому.       Однако однажды Боу все же обратила внимание на подобного пациента. Он был старше всех здешних воспитанников минимум на четыре года и выглядел лет на пятнадцать, все же перегоняя по росту Фрэн на пару сантиметров. Появлялся он в клинике со своим отцом – высоким и худым господином, который еле заметно сутулился из-за своего роста, в необычных туфлях, сшитых будто для него по специальному заказу, так как его ступня была невообразимо мала для столь вытянутой фигуры и широких плеч. Они оба были черноволосые (разве что старший мужчина казался лысоват из-за линии роста волос, начинавшемся далеко за лбом), у обоих были необычные желтые глаза, которые при больничном свете становились просто невнятно-карими, но при этом они были так непохожи друг на друга, что Боу удивилась, когда доктор, встретив их у кабинета, улыбнулся и назвал по одной фамилии. По какой, Боу не расслышала, да и не посчитала, что ей это необходимо.       Домыв коридор, Фрэн снова столкнулась с ними, уже выходящими из кабинета доктора. Мужчина с улыбкой пожимал психиатру руку, его сын стоял немного в отдалении и потому мешал Фрэн пройти – коридор не был столь широк, чтобы спокойно разминуться.       На самом деле, Боу всегда думала, что ее средний рост делает ее вполне заметной и, самое главное, лишает возможности глядеть на нее сверху вниз: люди в городке были поразительно невысоки, как успела заметить Фрэн. Но эти два господина – и отец, и сын – действительно умудрялись ее не замечать.       - Ох, простите, мисс, мы вам мешаем? – вдруг спросил мальчик, когда Фрэн поставила ведро у стены, решив не мешать им прощаться с доктором. Она удивленно посмотрела в его глаза, наткнулась на какую-то невыразимую тоску и поспешила улыбнуться.       - Нет-нет, что вы, я не спешу. К тому же я вижу, что вы прощаетесь с доктором Брик, это уж вы меня извините, что помешала.       - О, мисс Дагенхарт, - обратил на нее внимание доктор. – Вы очень вовремя. Покажете мистеру Миднайт и его сыну палаты? К сожалению, ему здесь придется задержаться на пару дней. Надеюсь, вас не затруднит? Миссис Лейшман запросила на сегодня выходной, а отвлекать мисс Ройс от дежурства было бы нехорошо.       Фрэн была удивлена, но на нее смотрели с ожиданием и, конечно же, отказать она не могла.       - Конечно, доктор Брик, могу я оставить все это у вас в кабинете? – Боу указала взглядом на швабру и ведро, наполовину заполненное водой. – Ваш кабинет последний, в котором следует убраться.       - Конечно-конечно, мисс, держите и ключ, - в спешке затараторил мужчина. – Мистер Миднайт, рад был вас видеть. Не волнуйтесь, думаю, мы просто понаблюдаем за Кэттом эти пару дней и отпустим его домой.       - Спасибо, доктор Брик.       Когда доктор их покинул, Фрэн почувствовала давно забытое чувство, будто прямо сейчас она снова ухнула в тот гнилой колодец с застоялой водой. Она не понимала, в чем было дело, но от этого чувства ей было плохо.       Она водила мистера Миднайт и Кэтта по палатам, не до конца понимая, кому объясняет расположение уборных и столовой, ведь казалось, будто ни тот, ни другой ее абсолютно не слушает. Она пыталась не обращать на это внимание, но от посетителей тянуло тяжелой грустью. Это не было похоже на камалов – эта грусть, несмотря на всю свою тяжесть, была светлой.       Они дошли до поста медсестры Ройс, которая улыбнулась им и сказала, что доктор Брик уже распорядился насчет стандартных тестов и назначил их уже на завтра, так что она или миссис Лейшман придут за Кэттом около девяти часов и проводят в нужный кабинет.       И Фрэн снова повела их по коридору, показывая своих маленьких пациентов.       - Здесь не так много детей и все они примерно одного возраста, поэтому вполне уживаются в трех палатах. Однако медсестра Ройс предложила вот эту, она свободна, да и Кэтту вряд ли будет удобно быть среди малышни. Они, - Фрэн задумалась, открывая дверь в пустующую комнату, - непоседливые. Совсем ведь котята.       Наверное, подумала Фрэн, не стоило говорить последней фразы, потому что посетители застыли на пороге палаты. Боу боялась поворачивать к ним лицо, поэтому прошла в комнату сама, раскрыла штору и взглянула на закат за окном, только теперь осмелившись обернуться.       - Я принесу постельное белье. Ужин будет в шесть.       И Фрэн буквально выскочила из комнаты, словно ей уже было нечем дышать. Опять чертов колодец с его ядовитым и спертым воздухом, от которого свербит в горле.       В кабинете доктора Брика всегда было немного работы – эта комната была невелика, да и сам доктор был аккуратен и чистоплотен, и потому через двадцать минут Фрэн была свободна. Ее рабочая смена кончалась и все, что оставалось сделать – принести свежий комплект белья и проведать своих питомцев в игровой комнате.       Отчего-то Фрэн не хотелось встречаться ни с мистером Миднайт, ни с его сыном, и потому Боу зашла в палату лишь через десять минут после начала ужина. Однако в комнате все равно обнаружился мистер Миднайт.       Он расслабленно сидел на табуретке, неудобно расставив острые коленки, потому что мебель для него была чрезмерно низка, и перелистывал свежую газету за сегодняшнее число. Как только Фрэн вошла, он неожиданно быстро подорвался с табуретки, распрямившись словно крепкая стальная пружина во весь свой немалый рост.       - Мистер Миднайт? – Фрэн не могла скрыть удивления и даже разочарования от того, что в палате все же кто-то оказался. – Я думала, вы уже уехали.       - Нет, мисс Дагенхарт, я жду свой поезд, он прибывает только через полтора часа, - отозвался мужчина и улыбнулся. Боу не нравилось смотреть на его улыбку, потому что ей вспоминался собственный одиннадцатый день рождения.       - Что ж, я думаю, вы можете здесь остаться, но вы должны знать о часах, в которые можно посещать больных, мистер Миднайт. – Заправлять кровать получалось ловко, потому что перед глазами мельтешил только пододеяльник, простыня и наволочка.       - Извините за неудобства, мисс Дагенхарт. Зовите меня лучше Эдвард. Мне кажется, вы очень хорошая девушка и можете звать меня по имени.       Фрэн, утрамбовывая подушку, удивленно обернулась на мужчину, который все так же стоял у своей табуретки, неловко сжав в руке газету. Его лицо выражало надежду, он робко улыбался и казался ей смутно знакомым, хотя такого лица Боу точно никогда бы не забыла – скуластого и худого, с широким ртом и большими глазами, которые вновь казались желтыми.       - Что ж, раз вы так считаете, - проговорила Фрэн, уложив подушку к изголовью и заправив одеяло. – Тогда можете звать меня Фрэн. Простите, Эдвард, мне пора, моя смена закончилась. До свидания.       - Да, до свидания, Фрэн.       Фрэн пугает то, как правильно звучит эта фраза из уст Эдварда, и спешит за дверь.       В общей комнате, где обычно проводили досуг дети, сейчас было пустынно. Фрэн сперва удивленно замерла на пороге, а потом вспомнила про ужин и несколько расслабилась, подходя к столу, усыпанному цветными карандашами и восковыми мелками.       Далеко в груди задребезжало воспоминание о том, что в клинике Освальда с трудом можно было найти хоть что-то пишущее, а тут – столько цветов, так много разрисованной бумаги, которую оставили дети.       Многие рисунки были светлыми и дурашливыми – на них Фрэн смотрела с улыбкой, мягко наклонившись к столу. Некоторые, к сожалению, были черными – на них Фрэн бросала косой взгляд и неловко поджимала губы, представляя, что будет, если медсестры их увидят и скажут доктору Брику.       А они скажут, это их работа. И доктор Брик примет меры, это тоже его работа.       - Снова здравствуйте, мисс Дагенхарт, - прозвучало за спиной, и Фрэн, не ожидавшая услышать Кэтта, отскочила от стола и обернулась, неловко схватившись за край своей белой униформы. Боу не могла понять, почему на нее накатило смущение, будто она была поймана на воровстве, а не на рассматривании детских рисунков. Однако Кэтт будто и не обратил на это внимания, окинув взглядом помещение целиком, спрашивая очевидное:       - Так здесь можно проводить свободное время?       Фрэн ответила не сразу, сузив глаза и проследив, как Кэтт, вошел в комнату и встал у стены, где развешивали самые красивые рисунки и милые пожелания о выздоровлении остальным от тех немногих пациентов, которые покинули дом безумия.       - Мне тоже можно? – уточнил мальчик, когда Фрэн ответила утвердительно на первый вопрос, и обернулся.       - Конечно, почему нет? – удивленно спросила Боу, замолчала и обнаружила, что Кэтт не сводит с нее глаз, как и она сама – с него. Время потекло патокой мимо них, ужасное прилипчивое и неторопливое, однако Фрэн не могла покинуть комнаты, она все еще ждала своих питомцев с ужина, которые, казалось, безобразно задерживались уже на вторую вечность кряду.       - Это дети нарисовали? – вдруг поинтересовался Кэтт, моргнув. Время снова вернулось к прежнему ритму, потому как Фрэн почувствовала, что хотя бы может повернуться к столу и вновь посмотреть на листы бумаги, разложенные в беспорядке.       - Да, это часть их реабилитации, - кивнула Боу. – Многие дети рисуют то, что их беспокоит. Доктор Брик любит разговаривать с пациентами, расспрашивая про их картинки – дети так чувствуют себя намного свободнее.       Мальчик взял один рисунок с зеленым одноглазым котом, у которого было круглое тело и длинные колючие усищи. Над рисунком было написано неровным детским почерком таким же зеленым карандашом: «он ест в моем сне ноги других людей».       - Это… – начал было Кэтт, но запнулся. Фрэн грустно улыбнулась, взглянув на зеленого кота.       - Это странно, да. Это же дом безумия, котик.       Мальчик передернул плечом, обернувшись на Боу, но та, сообразив, что сказала, резко развернулась на каблуках, избегая взгляда.       - Прости, Кэтт, просто привыкла называть так всех пациентов, - произнесла она, глядя в коридор. – Детям нравится. Они же еще такие маленькие, все младше тебя, так что не обижай их, ладно?       - Ничего страшного, мисс Дагенхарт, - Кэтт тоже развернулся лицом к коридору, и теперь они оба глядели в него. – Называйте меня, как хотите, если вам так привычнее. Я правда не против, к тому же я тут ненадолго.       В глубине коридора послышалась возня и детские голоса. Фрэн почувствовала, как ей становится легче, и невнятная тревога от присутствия Кэтта проходит.       - А еще я люблю детей, мисс Дагенхарт, я не обижаю их.       Фрэн тайком улыбнулась, благодарная Кэтту за эти слова. Она знавала подростков как очень злых людей, еще более злых и непонятливых, чем взрослые, но Кэтт не был ни злым, ни непонятливым. Его образ был легок и деликатен, оставляя во Фрэн нечто теплящееся и жгучее, будто в ее ладони положили искрящийся и хрустящий черный уголек с ярчайшими прожилками огненного цвета. Он не был горячим, он был терпимо теплым.       Черный уголек. С прожилками огненного цвета.       Фрэн половину часа провела со своими питомцами, наблюдая, как они снова принялись дорисовывать картинки. Иногда дети сами вовлекали ее в действие и давали в руки карандаш, выпрашивая что-нибудь нарисовать. Когда Боу спрашивала, что они хотят, дети отвечали: «ну! что-нибудь!» и Фрэн им рисовала больших рогатых жуков и лимоны, пляшущего кузнечика в красивых ботинках, которые носят самые настоящие танцоры, и большую гору, на чьей усеченной вершине стояла гора поменьше.       На Кэтта Фрэн уже почти и не обращала внимания, вовлеченная в детские разговоры. Правда иногда, забываясь, Боу поднимала голову, чтобы оглядеться, и замечала его, сидящего на софе. Кэтт спокойно улыбался и казался разморенным обстановкой непривычного уюта в доме безумия, щурясь на свету электрической лампы и поблескивая глазами, казавшимися невероятно желтыми.       Иногда к мальчику подходили другие дети, и Кэтт с ними здоровался и вежливо спрашивал про игрушки, которые они держат в руках, про рисунки, которые они «случайно» захватили с собой, подходя знакомиться.       - Мисс Дагенхарт? – одна девочка, зорко наблюдавшая за Кэттом, но отчего-то стеснявшаяся подойти ближе, дернула Фрэн за одежду и заговорщически зашептала. – А вы знаете этого мальчика? Он же такой большой! Почему он здесь?       Фрэн, собравшаяся уходить, улыбнулась и присела перед ней на корточки, подражая ее чрезмерно громкому шепоту.       - Его зовут Кэтт, милая. Подойди и познакомься с ним, он с нами ненадолго, - сказала Боу, рефлекторно поправив на девочке сбившееся больничное платье.       - А вы знаете, что он выглядит совсем как черный-черный кот? Я бы хотела его погладить, но он очень большой, мисс Дагенхарт, очень похож на взрослого. Взрослых страшно просить.       Боу выпрямилась с улыбкой и мягко подтолкнула девочку в спину.       - Милая, этот котик с нами, не бойся познакомиться с ним и спросить у него – а вдруг он разрешит? Если нет, то не печалься, ты же все-таки попыталась, значит, ты очень храбрая.       Фрэн выходила за порог игровой комнаты, краем глаза замечая, как Кэтт наклонился к девочке, а та с трепетом провела рукой по его черным волосам, замирая от восторга и смущенно хихикая.       На Солнечной было тихо. Фрэн в привычной рутине дважды поворачивала ключ в замочной скважине и входила в дом, обдававший все ее существо одиночеством и серой невыраженной печалью. Не спасал ни яркий коврик в прихожей, ни развешанные по дому миленькие и легкие картины, купленные в лавке недалеко от дома, и Фрэн всегда чувствовала себя опустошенной, переступая порог и оказываясь здесь.       Нехитро поужинав, Боу засела за книги, но, не сумев прочесть и пары страниц, устало протерла глаза и легла в постель. В глубине ее разума отчаянно скреблись мысли, которые становились такими громкими и одновременно такими неуловимыми, что иногда мешали Фрэн спать, и ей приходилось либо половину ночи сидеть на кухне с остывшей кружкой зеленого чая, либо принимать снотворное, от которого на следующий день пухла голова. Но в этот раз мысли были размеренными и тихими, а Боу, не успев удивиться им, сомкнула глаза на секунду и провалилась в забытье.       Впервые за долгое время Фрэн Боу увидела яркий сон. Яркий и теплый.       Она была дома, взрослая, и сидела в глубоком кресле. У Фрэн было ощущение, что рядом камин, хотя ничего такого она не видела – просто островок света перед ее ногами напоминал о чем-то таком. Ее руки были пусты, но на коленях лежал большой черный кот, который громко мурлыкал и шевелил усами.       Боу улыбалась, глядя на него, и, как завороженная, гладила его шерсть, чесала подбородок, приподнимая его голову повыше, чтобы потрогать кота за две щеки.       - Фрэн, я так счастлив тебя видеть!       Когда Фрэн коснулась чужой щеки, она поняла, что на ее коленях сидит вовсе не кот: молодой человек стоял перед ее креслом на коленях и отчаянно крепко обнимал ее ноги, уткнувшись носом ей в бедро. И Фрэн сейчас держала в ладонях его чрезмерно знакомое лицо, постоянно ускользающее из памяти, завороженная, улыбающаяся тепло и мягко, поглаживая пальцами его скулы.       - Мистер Полночь, мой дорогой, я тоже счастлива тебя видеть! Я очень счастлива!       Ее грудь дрожала от подступающих рыданий, но она не могла плакать. Она оглаживала его лицо, отчего-то боялась, что он слишком сильно сожмет ее ноги.       - Фрэн, милая моя Фрэн, я так люблю тебя, я не хочу уходить, боже мой!..       Мистер Полночь дрожал всем телом, словно его било ознобом, и он выпутался из ее ладоней, вновь крепко обнимая и утыкаясь носом ей в бедро. Фрэн гладила его по плечам и голове, шептала что-то неразборчивое и глупое, пока не поняла, что Мистер Полночь плачет.       - Милый мой, тише. Зачем же плакать? Я тоже люблю тебя, я не оставлю тебя. Почему ты должен уходить, Мистер Полночь?       Фрэн наклонила к нему лицо и поцеловала горячий затылок, чувствуя, как чужие пальцы комкают подол ее платья.       - Я должен, моя милая Фрэн. Мы с Итвордом должны. Он не для этого мира, и я теперь тоже не для него. Фрэн, боже, моя милая Фрэн! Я вижу, как годы касаются твоего лица, мне так жаль, что они это делают с тобой, что ты неминуемо взрослеешь, милая. Я же так тебя люблю, я так хочу забрать тебя с собой!       Его плечи дрожали все сильнее, и Боу совсем не знала, как ему помочь, поэтому снова отняла его запкланное лицо от своих ног и целовала в горячий лоб и мокрые от слез красные щеки.       - Милая, милая Фрэн! Я хочу для тебя лучшего, хочу, чтобы мы жили в лете Иверсты, чтобы тебе было легко и весело. Хочу, чтобы твое милое лицо не старело, чтобы ты была всегда такой, ох, Фрэн…       - Не надо слез, мой дорогой, ты же знаешь, что мне нет пути в Иверсту. Людям нельзя быть там, это опасно – камалы всегда ждут бреши в Реальностях, чтобы заполнить их болью.       - Но Великий Волшебник!..       - Ах, милый мой котик. Мать Мабука назвала меня Хранительницей ключа, я обречена быть ею, даже если не понимаю, что это значит. Я могу принести опасность в мирную Реальность, а могу и не принести. Но я не хочу рисковать, никто не хочет, дорогой. Все должно оставаться на своих местах, чтобы сквозь бреши в неровностях не проникало зло. Ты же все это знаешь лучше меня, милый, пожалуйста, не плачь о моей судьбе, не оплакивай меня так, будто я погибла. Я жива, мой дорогой котик, я еще буду жива.       Слезы просохли на щеках Мистера Полночь, и он жадно вглядывался в лицо Фрэн, будто боялся, что она вот-вот ускользнет из его рук призрачным сиянием. Ему так не хотелось ее отпускать, что он не мог выразить это никакими словами, и потому, лишь только Фрэн замолчала и ободряюще приулыбнулась ему, он взял ее за плечи и заставил сесть на пол рядом с собой.       Кресло пропало. Они сидели в молчании в свете от невидимого камина и обнимались как друзья, встретившиеся после мучительной разлуки, и как семья, которой грозят новые беды и темное одиночество.       Фрэн проснулась с тяжелым и ноющим сердцем. Ее душа трепыхалась как невольная птица, и боль разливалась по всему телу сладким ядом.       Сон был действительно ярким и теплым, но с таким горьким послевкусием, что Боу лишилась аппетита на всю первую половину дня, выходя на работу в невнятном настроении.       Клиника еще дремала в утреннем тумане, и Фрэн двигалась по пустым коридорам словно тень. Она кратко приветствовала заспанную мисс Ройс, не сменившую положения на своем посту за всю ночь, и кивнула миссис Лейшман, которая была занята дозированием цветных пилюлек для пациентов.       И утро пронеслось незаметно за работой, за долгое время переставшей быть столь тягостной. Фрэн привычно орудовала шваброй, тихо гремела жестяным ведром, проверяла постели и перестилала парочку из них. Зашла она и к Кэтту, которого в палате не обнаружилось, заправила ему постель и вымыла пол, отчего-то решив и приоткрыть окно, чтобы впустить приятный утренний воздух.       - Доброе утро, мисс Дагенхарт.       Фрэн уже будто бы перестала удивляться тому, что Кэтт постоянно появляется как черт из табакерки, и обернулась к нему, с сожалением замечая, что выглядит он неважно.       - Доброе утро, Кэтт, плохо сегодня спал?       - Да, мисс Дагенхарт, я всегда плохо сплю на новом месте, - сказал он и отвел уставший и печальный взгляд.       - Наверное, кошмары снятся?       - Нет, что вы, просто очень грустный сон. К тому же пришлось непривычно рано подниматься, чтобы успеть на тесты доктора Брика.       - Ничего, милый, всего пару дней, - улыбнулась Фрэн, и поймала еще один тоскливый взгляд, который что-то кольнул в ее душе. Кольнул и отпустил.       - Да, пару дней, - вторил ей Кэтт, а Фрэн, еще несколько секунд неловко постояв у окна, ободряюще улыбнулась ему и вышла, почувствовав странное движение со стороны мальчика, будто тот хотел ее остановить, схватив за руку.       И снова работа охватила ее, не оставив свободной минуты. Фрэн добросовестно вымывала комнаты, по мелочам помогала медсестрам и ходила на кухню, чтобы справиться о том, нужна ли помощь здесь и что сегодня в меню. Иногда в коридорах ловила заигравшихся детей, наказывая им не бегать по скользкому полу, который она только вымыла, и возвращала их в палаты или в игровые комнаты – смотря откуда в этот раз они решили выбежать.       Лишь только к вечеру она расслабилась, по некой традиции домывая последним кабинет доктора Брика, и снова пришла в игровую, где дети рисовали и играли в куклы. Кэтт снова был здесь, окруженный детьми, которым нравилось держать его за руку от того, что он очень теплый и для всех них похож на кота.       - Ну-ка, котята, дайте мальчику отдохнуть, - мягко пожурила Фрэн, подходя ближе, и Кэтт посмотрел на нее с благодарностью. – Я же говорила, что они непоседливые, Кэтт. Если им что-то нравится, они хотят этим владеть, обычно проблемы как раз от этого. Весь день тебя не отпускают?       - Да, мисс Дагенхарт, хотят обниматься и хотят, чтобы я их водил за руку в столовую и обратно. Вас любят так же?       Фрэн улыбнулась и села на софу рядышком.       - Не совсем. Понимаешь, они иногда не понимают разницы между тем, что живое и имеет собственное мнение, и между вещью.       - Вы хотите сказать, что они считают меня за вещь?       - Нет, им нравится видеть в тебе живого кота. К сожалению, животные для них – те же вещи, которые можно сломать. От этого такие дети бывают жестоки – лишены эмпатии. Потому и не понимают, что звери живые. Я тебе, конечно, не доктор Брик, но своим грубым языком объясню так.       Кэтт неожиданно улыбнулся.       - А вы смогли им разъяснить, что вы не вещь, мисс Дагенхарт?       - О, они почувствовали это сами: что я такая же маленькая девочка из дома безумия в желтом платье и полосатых колготках.       Кэтт изобразил удивление, но печаль в его глазах растворилась в теплой и тихой радости.       - Спасибо, мисс Дагенхарт.       - За что? - удивилась Фрэн, оглянувшись на мальчика, который смотрел на свои коленки.       - Не знаю, просто. Вы очень хорошая и добрая, мне уже даже очень не хочется оставлять это место.       - Глупости какие, Кэтт, не оставайся здесь, это место не учит ничему хорошему и не взращивает здесь что-то хорошее. Тут лечат пациентов, их болезни только на первый взгляд кажутся незаразными, милый. Всегда выздоравливай.       Кэтт, однако, не переставал улыбаться и блестел глазами, наполненными размеренной радостью будто бы от всего разом: от вида Фрэн, которая разговаривала с ним, от всей обстановки и от неожиданной приватности ситуации, которую не мог нарушить никто.       - Хорошо, мисс Дагенхарт, я выздоровею. Доктор Брик сказал, что результаты тестов хорошие, завтра приедет отец и мне выпишут новый рецепт.       - Вот и славно, постарайся хорошо выспаться этой ночью, - улыбнулась Фрэн, вставая.       - Я постараюсь, мисс Дагенхарт.       И снова Солнечная улица, вызубренные действия. Коврик, картины, нехитрый ужин и пара страниц книги проносятся мимо, увлекая уморенную Фрэн в кровать.       В ее голове темным-темно, но эта чернота не удушающая – она свободная и бескрайняя, как пустота. И в ней зажигается торшер, и льет на мягкий ковер приятный свет. И в этот круг света Фрэн присаживается, будто в нетерпении заламывая себе руки и оглядываясь по сторонам.       Итворд присел рядом с ней с различаемой улыбкой в желтых глазах с вертикальным зрачком, так что Фрэн вскочила на ноги и бросилась ему на шею, свалив с его головы нелепый цилиндр.       - Тише, Фрэн, ты уже немаленькая девочка! Ты сломаешь мои кости!       И Фрэн расхохоталась ему в ухо, впервые за долгое время вспоминая звук своего искреннего смеха и привыкая к тому, что он звучит так глубоко и переливчато, совсем непохоже на детский голос.       - Я так скучала по тебе, Итворд, - бормотала она сквозь подступившие к горлу слезы. – Я очень скучала, мне было так тяжело здесь, но я рада. Я очень рада, что ты навестил меня, что ты вместе с котиком навестил меня!       - Ох, моя милая Фрэн, ты стала взрослой, ты теперь не видишь оттенки Реальностей. Наверное, это к лучшему, проживи свою жизнь хорошо как человек. Я хочу видеть в тебе счастье, почему же ты столь печальна?       - Мне так сложно отпустить вас от себя: тебя, котика, те многие и прекрасные вещи, что я видела так давно – они еще так ярки в моих воспоминаниях, так живы в них, что мне страшно это отпускать, Итворд. Я боюсь лишиться этого, боюсь жить здесь. Я хочу быть храбрее, как в детстве, но вся моя храбрость осталась там и я тоже хочу быть там…       - … но ты не можешь, милая.       - Ох, знаю, Итворд, знаю! Это не прибавляет мне сил, это лишает меня надежды. Я живу свою жизнь зря, я трачу ее ни на что. Я так боюсь обратить свой взор из прошлого на свое настоящее и понять, что за те дни, которые я провела в поиске истины, я прожила тысячу разных жизней и не боялась быть в шкуре ни одной из них. Отчего я так напугана сейчас?       Итворд мягко провел по ее волосам и голове.       - Ты просто еще маленькая девочка из дома безумия в желтом платье и полосатых колготках.       Фрэн вздрогнула и отстранилась от Итворда, чтобы посмотреть в его смешливые желтые глаза с немым вопросом, впрочем, уже зная ответ.       - Мистер Полночь мне рассказал. Он тоже волнуется о тебе, боюсь, что сильнее, чем и ты, и я вместе взятые. Хочешь послушать советы старого Итворда?       Фрэн кивнула и села перед ним на ковер, снова ощущая себя маленькой девочкой – все-таки Итворд всегда был столь высок и худ, что подчас казалось, что в нем все два с половиной метра роста, если он перестанет так сильно сутулить свои острые плечи.       - Милая, сними свою старую одежду. Ты говорила, что проживала жизни, меняя их как шкуры. Так сними и эту. Ты выросла из нее, Фрэн, она причиняет тебе боль и неудобство. Ненужно носить старую одежду, чтобы вспоминать все то, что с ней связано – неужели недостаточно твоей памяти? Твоих милых вещиц, которые ты продолжаешь складывать в шкатулке? Ах, Фрэн, пожалуйста, верни взгляд к настоящему, иди вперед и не гляди в бездонное небо, оно обманчиво. Гляди себе под ноги, Фрэн, замечай пути, дороги, камни. В твоей Реальности тоже есть волшебство, но оно такое прозрачное, что его можно не заметить, но если ты заметишь – ты станешь счастлива. Стань сама себе Великим Волшебником, и твоя храбрость вернется. Ты еще слушаешь меня, дорогая?       Фрэн кусала губы, потому что слезы душили ее, однако она не хотела плакать здесь и сейчас. Она жадно слушала своего старого друга, моргала так часто, что глаза наконец не выдержали и выпустили горючие слезы. Боу хотела сказать, что она все поняла, что она слушает Итворда, но язык не ворочался, и она просто громко и отчаянно всхлипнула.       - Дорогая моя девочка, можешь ничего не говорить, давай я обниму тебя. Я расскажу тебе про короля Иверсты. И, наверное, ты хочешь знать, как дела у Палонтраса? Я принес тебе много вестей, Фрэн.       Боу лежала в объятиях Итворда, убаюканная его голосом, его рассказами, его приветами, которые он передавал от тех жителей Иверсты, что помнили ее, маленькую деревянную девочку, которая чинила часы, которая играла в крестики-нолики, которая спрашивала про ботинки танцора, которая стащила лимон, которая присутствовала на посвящении валока, которая… которая…       Фрэн открыла глаза от того, что лежит на подушках и плачет. Ее грудь сдавливало спазмом от всхлипов, и было так тяжело дышать, что она поднялась на кровати и сидела еще полчаса, приходя в себя от сна, словно окунувшего ее в ледяную прорубь.       Она снова не могла есть, снова чувствовала себя тяжелой и пустой. Сон был таким живым до того момента, как она открыла свои глаза – после этого все как-то притупилось, и Фрэн совсем запуталась, точно ли ей снился Итворд или она сама себе придумала это, отчего-то подскочив в несусветную рань.       Она мыла пол, меняла постели, открывала окна, чтобы проветрить, она здоровалась с медсетрами, она уходила на кухню, она возвращалась. Фрэн все время была чем-то занята и не видела перед собой ничего, растворяясь в подвешенном состоянии.       Вечером она мыла коридор. Когда она стала возвращаться, дверь кабинета доктора Брика открылась, и из нее вышел Кэтт, встав в коридоре так, что разойтись было невозможно. Следом вышел и Эдвард Миднайт, тепло прощавшийся с доктором Бриком.       У Фрэн вспыхнуло в груди, и она замерла у стены, стараясь проморгаться. Но на глаза налезала мутная рябь, от которой легко закружилась голова.       - Здравствуйте, Фрэн. – Голос мистера Миднайта помог ухватиться за ускользающую реальность, и Боу подняла на него взгляд. Эдвард улыбался одними желтыми от здешнего освещения глазами.       - Да, здравствуйте, Эдвард, - ломано улыбнулась Боу в ответ. – Надеюсь, у вас все хорошо? Возвращаетесь домой?       - Да, нам уже пора. Доктор Брик сказал, что все хорошо и беспокоиться не о чем.       Фрэн взглянула на Кэтта, который глядел на нее в упор, и улыбнулась ему.       - Я очень рада, что ты сдержал слово, Кэтт, что выздоровел.       - Я не мог иначе, мисс Дагенхарт, ведь вы попросили меня об этом. Я могу пожать вашу руку? – И Кэтт протянул ей свою ладонь, почти не давая шанса отказаться. Фрэн пыталась сказать что-то про то, что, к сожалению, ее руки грязные и сырые – она же только-только вымыла коридор, но Кэтт будто и не хотел ее слушать, не опуская кисть.       И Фрэн вздохнула. Она наспех обтерла ладонь об рабочий халат и пожала протянутую руку, с удивлением почувствовав, что это непросто рукопожатие, а хватка Кэтта – слишком цепкая, чтобы вырвать ладонь обратно. Не успела Боу испугаться, как лишилась дара речи.       Мистер Полночь, молодой человек из ее сна, стоял перед ней и крепко держал ее руку, очень сильно боясь упустить. Его лицо было теперь старше пятнадцати лет и одновременно лишено всякого возраста – так, что Фрэн совсем растерялась. Мистер Полночь улыбнулся ей приветливо, но душераздирающе, как будто это последнее, что увидит Фрэн.       - Боже мой, котик! – воскликнула наконец Боу и кинулась ему в объятья, проведя пальцами по черным волосам. – Так это вы!.. Боже мой, боже мой!       Оторвавшись от молодого человека, Фрэн взглянула на Эдварда, который был, конечно же, старым Итвордом. Он смешливо улыбался ей и взмахнул своим невесть откуда взявшимся цилиндром, будто подчеркивая, что и он, и Мистер Полночь действительно здесь.       - Здравствуй, моя милая, прости за это представление – нам было сложно найти иной путь к тебе. Ты же все знаешь, знаешь, как Реальности бывают хрупки на вторжения чужаков.       Фрэн снова едва сдерживала слезы, все еще держа Мистера Полночь за руку и не отпуская, и прикрывала дрожащий рот рукой.       - Вы здесь для того, чтобы попрощаться со мной?       - Боюсь, что да, Фрэн.       - Навсегда?       - Я не могу ответить, потому что я не знаю, милая. В прошлый раз мы тоже прощались навсегда, однако вот мы перед тобой и вот мы обнимаем тебя, дорогая.       Итворд приобнял ее за плечи, а потом серьезно взглянул в глаза, наполненные слезами.       - Пожалуйста, Фрэн, помни то, о чем мы говорили. Помни всегда, будь счастливой, чтобы в следующий раз, когда мы смогли навестить тебя, ты не печалилась в одиночестве и тоске. Я умоляю тебя, милая, у тебя же такая хорошая улыбка.       В подтверждении своих слов Итворд заразительно улыбнулся, и Фрэн не смогла не ответить ему тем же, стирая слезы с щек. Мистер Полночь сжал ее руку чуть сильнее, привлекая внимание.       - Моя дорогая Фрэн, нам пора идти, мы любим тебя. Я люблю тебя, но нам пора.       Боу снова не удержалась, обняв молодого человека и запечатлев на его щеке поцелуй.       - Я буду скучать по тебе, котик. Я буду скучать по всем вам, как и всегда, дорогой Итворд. Передавай и ты приветы тем, кто помнит меня, деревянную девочку…       - Они все помнят тебя, дорогая. До свидания, милая.       Мистер Полночь мягко отпустил ладонь Фрэн, и ее будто бы снова окунуло в ледяную прорубь. Она глядела как в коридоре исчезают силуэты мистера Эдварда Миднайт и пациента Кэтта Миднайт, как мисс Ройс, улыбаясь, говорит им: «До свидания», а за ними закрывается входная дверь.       И вот и все. Они ушли. Ушли в который раз.       Ушли, оставив Фрэн Боу, тридцатилетнюю девочку, плакать в каморке для швабр и ведер оттого, что на сердце так тяжело и снова пусто.       Она обязательно встанет, чтобы изменить свою жизнь, вернуть потерянную храбрость и снять старую шкуру. Но сейчас весь мир разрешает ей быть слабой и плакать.       В каморке для швабр и ведер.