Безгрешный

У Чонгука кровь — что молоко. Это, в общем-то, знают все. Потому что белый — он и в Африке белый, и ничего с этим не поделаешь. И сколько бы ты ни кичился своими брутальностью и крутостью перед старшими, стоит только случайно порезаться, когда готовишь ужин, и все — Намджун уже расплывается в умильной улыбке, а Юнги просто качает головой, будто бы вопрошая небеса — откуда он вообще такой безгрешный на нас свалился? Намджун — он вообще отдельная история. Потому что постоянно все ломает, постоянно где-то спотыкается и что-то сбивает, тут же делая лицо кирпичом и куда-то исчезая обрабатывать бледно-серые царапины под горестное «Сволочь, ну ты опять?» от страдающего от одной боли на двоих Юнги. Потому что Юнги очень не повезло — чувствовать боль человека, который даже бронежилет как-то во время съемок клипа умудрился сломать. Об собственную ногу. Бедный, бедный Юнги. Чонгук ему даже немного завидует — его соулмейт, если такой имеется, предельно аккуратен. Чонгук не чувствует чужой боли. У Чонгука иногда болят суставы на ногах, иногда ноют плечи или колени, но это вроде как нормально, когда ты репетируешь танцы по несколько часов в день, и ничего сверхъестественно-соулмейтного он в этом не видит. Чонгук уже целый год в группе — спит с ними, ест с ними, смеется и плачет с ними, валится вместе с ними с ног. Чонгук делает кое-какие выводы. Он устал от ожидания, и одно он знает точно — если где-то в этом мире и есть сумасшедший, который связан с ним где-то на небесах, то он тоже здесь. А потом Джин, Тэхён и Джимин играют в твистер, сцепляются ногами и падают — и у Чонгука вдруг начинает как-то сильнее обычного ныть щиколотка. Все встает на свои места, круг сужается, и Чонгуку прямо сейчас хочется каждого из них ткнуть палкой под ребра, чтобы наконец-то найти того самого. Впрочем, он почти не сомневается. Джин — это его хён, почти что личный. Джин — по умолчанию ангел всея группы, а об ангельской природе Чонгука его кровь даже не свидетельствует — орет благим матом. И если уж так случилось, что Чонгук своего соулмейта найдет в группе, то пускай это будет Джин, потому что Джин добрый, умный и красивый. А еще Джин готовит ему поздние ужины, хотя Намджун запрещает, Джин одалживает ему пару тысяч, если надо, Джин говорит «куплю тебе кимчи, если ты меня обнимешь». И Чонгук обнимает. И Чонгук надеется. И у Чонгука, в общем-то, только один вариант развития событий, поэтому он во время общего ужина медленно стягивает со стола нож и несильно проводит им по бедру. Джин улыбается и просит передать соль. Чуть сильнее. Джин отправляет в рот кусочек сладкой картошки. Еще сильнее. — Прекрати это сейчас же, — тихо говорит Тэхён, сидящий рядом с Чонгуком. У Чонгука кровь — что молоко, и у Тэхёна, которому приходится обрабатывать его раны после ужина, на лице мученический какой-то восторг. Чонгуку кажется, что хён сейчас наклонится и на вкус его попробует кончиком языка. Тэхён этого не делает, и Чонгуку почти — почти! — жаль. — Щиплет? — спрашивает Тэхён. — Сам знаешь, — отвечает Чонгук. — Тогда придется потерпеть, — фыркает Тэхён, и Чонгук вообще не уверен в том, о себе он говорит, о нём или — может быть — о них обоих.

***

— Хочешь узнать? — спрашивает Тэхён, выводя на коже Чонгука поздней ночью странные узоры кончиками пальцев, — Хочешь увидеть? Чонгуку ничего не хочется видеть и узнавать. Ему хочется немного отдышаться, потому что почти получасовой секс с человеком, боль которого ты чувствуешь на себе — это как-то странно, но, в общем-то, до ужаса приятно. Чонгук не знает, какого цвета кровь у Тэхёна, но ему достаточно того, что он знает, какого цвета крапинки на его радужке, когда он просыпается по утрам, и как по-особому резко он стонет, если Чонгук вдруг шепчет его имя. Чонгук как-то вскользь замечает, что имя Тэхёна хорошо хотя бы тем, что его очень приятно произносить на выдохе, и бессовестно этим пользуется, когда надо и не надо. У Тэхёна на спине семь небольших темных родинок, и Чонгук может с закрытыми глазами провести пальцами от первой до седьмой, от шестой до второй и так далее по списку, складывая точки в созвездия. Этого ему пока достаточно. — Хочешь узнать? — как-то маниакально спрашивает Тэхён, касаясь влажными губами виска парня. — Мне все равно, — устало замечает Чонгук и закрывает глаза. Ему действительно все равно, потому что Тэхёна он по-своему очень сильно любит. О чем ему сообщает почти между прочим, проснувшись как-то утром и уткнувшись Тэхёну в ключицу. Тэхён болезненно улыбается в ответ — резко и очень странно. Прижимает Чонгука к себе. Он его любит тоже. По-своему.

***

За два года Тэхён только один раз теряет свою обычную осторожность. Он режет палец ножом для бумаги, и тут же сбегает в ванную, рыкнув что-то злое на подоспевшего встревоженного Чонгука. Чонгук пожимает плечами и от нечего делать вытирает стол от мелких чернильных пятен — похоже, кто-то снова упражнялся в каллиграфии. Тэхён выходит из ванной и жутко широко улыбается. На его пальце слишком уж много пластыря как для такого пустякового ранения, но почему-то Тэхён бледен и по-особенному тих, и смотрит он на Чонгука с позабытым уже почти мученическим выражением на дне темных глаз. Чонгук думает, что это нормально, наверное, что он комплексует — ведь у Чонгука кровь за эти два года не потемнела ни на йоту, осталась такой же молочно-белой, снежно-белой, белым-белой, и это, наверное, не особо приятно — когда твой соулмейт настолько безгрешен. Поэтому Чонгук вроде как Тэхёна понимает. Поэтому он не спрашивает, а просто отдает ему аптечку и уходит, почему-то сдерживая рвущиеся наружу извинения. — Хочешь увидеть? — догоняет его устало-испуганный почти голос Тэхёна. Чонгук ловит себя на мысли, что он, в общем-то, не против, раз уж на то пошло, но ему больше не хочется видеть эту жуткую, мазохистическую почти муку в глазах своего Тэхёна, поэтому он давит улыбку и говорит: — Мне все равно. Тэхён улыбается немного жутковато. Чонгука эта улыбка впервые за много-много лет пугает.

***

Когда Чонгук случайно спотыкается и разбивает нос, врач только качает головой: — Никогда в жизни не видел настолько белой крови у взрослого. Ваш соулмейт такой же, наверное? Чонгук держит у носа небольшой мешочек со льдом, параллельно пытаясь дышать ртом, параллельно пытаясь ответить на звонок взволнованного, наверное, Тэхёна, параллельно пытаясь не думать и не задумываться, и отвечает: — Наверное. И впервые понимает очевидное — скорее всего, нет. Безгрешные люди так не улыбаются.

***

Кровь у Чонгука молочно-белая, и это значит, что он как минимум почти святой, как максимум — святой заочно, и Дьявол искушает его соответственно этому статусу. Вот только вместо Дьявола — Ким Тэхён, который спрашивает у Чонгука иногда, как бы между прочим, подтягивая галстук и поправляя микрофон — хочешь увидеть, Чонгук, хочешь узнать? Чонгук смотрит, как Тэхён надевает ангельские крылья для съемок очередного клипа, смотрит, как гримеры делают ему вроде-как-порезы на спине, смотрит на его одержимую почти улыбку. Чонгук не хочет. Чонгук очень хочет. И когда его спину вдруг пронзает острая боль по дороге из съемочного павильона на обед, он никому ничего не говорит и просто разворачивается обратно. Потому что Тэхён остался репетировать, и Чонгук вроде как слышал только что тихий звон разбитого стекла. Очень кстати Чонгук вспоминает, что вазы для реквизита на обеденный перерыв никто не убирает. Вспоминает, морщась, потому что так болит, если у тебя в спине это самое битое стекло застревает. — Не входи, — просит почти жалобно Тэхён, когда Чонгук замирает у входа в павильон. И все «ты в порядке?» и «нужна помощь?» как-то сразу из головы у Чонгука вылетают, потому что, судя по голосу, Тэхён совершенно не в порядке, и помощь ему нужна. Чонгук представляет пол павильона, залитый кровью — может, чуть потемнее, чем у него, может, ощутимо темной. Может, серой, цвета мокрого асфальта, цвета волос Джимина, в конце концов. Чонгук представляет спину Тэхёна, истерзанную кусками венецианского небесно-голубого стекла. Настоящие порезы рядом с бутафорскими шрамами. Чонгук слышит или не слышит, как Тэхён резко выдыхает, он чувствует неприятное тянущее что-то где-то под кожей спины, чувствует тяжелый и мокрый запах крови. Чонгук толкает дверь. Чонгук замирает. Чонгук умирает. Бесконечно долго смотрит на пол. Бесконечно долго смотрит на спину Тэхёна и на его тонкие, чудовищно тонкие пальцы. Бесконечно долго пытается не думать и не делать никаких выводов. — Ты это зря, — тихо говорит Тэхён, поймав взгляд Чонгука в отражении зеркала, перед которым как раз вытягивает из спины небольшой осколок, — я же просил. У Тэхёна потрясающе белая, почти мраморная кожа, на которой даже и засос-то толком не оставишь, и Чонгук отрешенно думает о том, что это кое-что да должно было значить, ну не может же все в итоге оказаться вот так вот, ну не может и все тут. Это — какая-то ошибка, какая-то шутка совсем в духе сумасшедшего дурачка-Тэхёна, и сейчас из-за угла выскочит Джин с камерой и начнет смеяться, а потом это все выложит в Инстаграм и наберет очень много просмотров. Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера. Никто не улыбается. — Зачем ты пролил чернила? — на выдохе спрашивает Чонгук, хотя знает, что чернил среди реквизита не было, тем более — столько. Чонгук сомневается, что такой глубокий цвет вообще в природе существует, потому что откуда ему взяться-то? Тэхён знает, откуда. Теперь знает и Чонгук. Тэхён смотрит на бледное лицо Чонгука в отражении зеркала молча. Чуть поводит плечами, почти лениво — капли чернильной крови падают на ослепительно-белый мраморный пол гулко и громко, и Чонгук шипит сквозь зубы, потому что ему тоже очень больно. — Тэхён, что ты сделал? — почти шепчет Чонгук, чувствуя, как дышать кровавым каким-то воздухом становится почти невыносимо. Тэхён медленно оборачивается, и его движения практически неестественно мягки, осторожны и отточены до миллиметра — как у хищника перед прыжком. Тэхён смотрит прямо в глаза Чонгуку, и тот как-то отрешенно думает — он не снял свои светлые линзы, вот почему упал, в них не видно же ничего. Тэхён улыбается — резко, ненормально широко и очень-очень болезненно. Из прокушенной губы по мертвенно-бледному подбородку скользит одинокая черная капля. — Ничего особенного, — говорит Тэхён и встает.