По пальцам сосчитать мгновенья

      Жить счастливой жизнью, полной своих дел и забот, геройствовать себе, пить столь любимую колу. На медленном огне, со вкусом кипятить нервы всей планете Земля, весело хохоча и сверкая неотразимой белоснежной улыбкой. Творить. Снимать множество фильмов, ведь там нет границ для его бесконечной фантазии. Играть в видеоигры и смотреть ужастики. Мечтать.       Любить.       Пить чай у Англии и по привычке есть приготовленные им же пирожные, — которые, почему-то с зеленым бисквитом получились, — и улыбаться при этом. Потому что кто еще, кроме него будет искренне счастлив испортить себе желудок подобным образом, но видеть как светится и сияет Артур?       Тоннами поглощать фастфуд и бояться призраков, дружить с самым настоящим инопланетянином и, как ни в чем не бывало, рубиться с ним в приставку.       А еще всегда смотреть лишь вперед и вверх, туда, где луна, туда, где звезды, туда, куда уже давно и безвозвратно улетела его непокорная душа мечтателя.       Нет, Америка еще не успел насладиться всем этим вдоволь.       Он... он не готов умирать.       Пары секунд хватило, чтобы глаза цвета неба потеряли краски, становясь бледно-серыми и безжизненными. Пары секунд, когда он почувствовал боль где-то под грудиной, и это служило первым сигналом.       Йеллоустон.       Альфред был там столько раз за свою жизнь, что и не сосчитать. Он знал это место вдоль и поперек. Супервулкан в этом парке был словно вирус, спящий в его теле, и его неожиданное пробуждение повергло парня в ужас. Еще ведь рано... по крайне мере, Америка думал, что все случится хотя бы не в этом веке.       Сначала он не поверил. Потом он не хотел верить, но появившихся симптомов было слишком много, их Альфред ощущал на собственном теле, а власть начала готовиться к худшему.       Волнения народа отдавались звоном колокола в голове, и по крови текла еще не горячая, но уже довольно теплая паника. Он ведь еще совершенно юн...       Под горячими струями воды Альфред растирал свою кожу большим количеством геля для душа. Он усмехнулся, когда в голову закралась мысль, что Арти бы наверняка начал возмущаться, если бы увидел, как Альфред за один раз на половину опустошил целый флакон. А Америка бы опустил голову, совсем как в детстве, после удавшейся на славу проказы.       Америка никогда не стеснялся своих эмоций. Не стеснялся он и говорить то, что думает, не боялся и гордился своими гениальными идеями. Он ведь чертов крутой Альфред Джонс, который любит искренне смеяться, злиться, грустить, бояться и радоваться. Альфред Джонс, который с нахальным довольным оскалом вертит земной шар на одном из своих пальцев, как мяч для баскетбола, и не видит ни в ком себе равного по силе. Не считая России, конечно, этого упрямца.       — Джонс? Ты как здесь оказался? — Россия удивленно уставился на Альфреда, вытирая белым полотенцем свои мокрые после душа волосы.       Точно такое же полотенце висело у него на бедрах, Иван наскоро нацепил его, когда узнал о прибытии внезапного гостя. За спиной Америки щелкнула замком дверь, и Альфред почему-то дернулся от этого звука, напряженно смотря на недоумевающего Ивана.       Наконец он неловко улыбнулся, по-детски почесал золотистый затылок и сказал:       — Россия, я... — «А я скоро умру, круто, правда?» — Э, давно не виделись? Я тут пончики принес.       — Пончики?       А Россия знал. Разумеется, Россия знал о том, что происходит с Америкой, на то и существуют СМИ, спецслужбы и военная разведка, в конце концов. Американское правительство до сих пор не хочет выносить проблему с Йеллоустонским вулканом на мировое обсуждение, а ведь проблема касается всей планеты, а, соответственно, и всех стран, без исключения.       «Надеется справиться со всем самостоятельно? — думалось Ивану, — мальчишка... глупый, глупый мальчишка. И действительно считает, что другие не ищут решение вместе с ним?».       Россия тяжело вздохнул и кинул полотенце, которым вытирал волосы, на спинку стоящего рядом стула, а затем повернулся к Альфреду.       — Мне нравятся твои пончики. Особенно те, что с корицей, — он сказал это искренне, а потом на секунду задумался кое о чем: нужно или нет? — Но, знаешь, водку я люблю больше.       Он выразительно посмотрел на Джонса, а тот кивнул: нужно.       Да, алкоголь подошел бы сейчас гораздо больше, чем сладкое. Хоть и после него наверняка разболится голова, но так даже лучше: можно лишний раз почувствовать себя живым. И, кстати, Америка ни сколько не пожалеет, если по-пьяни наконец переспит с Россией и на следующее утро будет смаковать синие пятна и разводы на своем теле, глядя в зеркало. Собственно, за этим он и шел сегодня сюда.       Вообще, Иван Брагинский — это единственный, с кем Джонсу никогда не было скучно. И именно это парень так ценил в своем вечном сопернике, потому что России не составляло труда каждый раз разжигать в нем не то что огонь, — настоящий пожар! И Джонс упивался всем, что они делали вместе. Он смеялся во весь голос, радуясь оглушительным победам, он рычал как разъяренный тигр, вкушая поражения, и так было во всем, чем только можно. В гонке, в драке, в словесной схватке, в бою, на войне. И в постели. Америка упивался своими чувствами, когда был с Россией в постели. А алкоголь, предложенный Иваном какое-то время назад, можно считать за превосходную отмазку... э, отмазку? Альфред смутился на пойманной мысли. Ну, нет... все, что произойдет этой ночью, будет специально, еще как специально, он по полной оторвется с Иваном просто потому, что хочет. Потому жить осталось — по пальцам сосчитать мгновенья, и потому что Россия, черт его дери, единственный охрененный момент в его жизни.       Альфред хочет.       Хочет повалить Ивана на кровать, сверкая глазами свихнувшегося, сесть на него верхом, надавить и вжаться. С остервенением вцепиться в него руками и ногами, а затем, наконец, впиться в его губы нетерпеливым, желанным поцелуем. Америка хочет избавиться от этого несчастного полотенца на его бедрах и от своих очков, которые сползают при поцелуе, и он уверен, Россия хочет всего этого так же сильно.       Иван, вопреки устоявшимся выражениям, не был дураком, чтобы не понять к чему все шло с самого начала, а потому с готовностью обхватил Альфреда руками за бока, задирая его рубашку и куртку, поглаживая и сжимая теплую кожу. Торопливым движением он протянул руку в сторону и щелкнул кнопкой, выключая тем самым настенную лампу. В комнату теперь попадали только отблески и блики уличного фонаря, но этого хватало, чтобы четко видеть лица и тела друг друга в комнате, залитой темно-синим цветом.       Они целовались не стесняясь собственного шумного дыхания, до боли в губах. Вечные враги, два противоположных огня, в поцелуе они кусались и рычали, лаская друг друга языками с той же страстью, словно бы были на поле боя.       Америка старался не думать о том, что ждет его потом, он просто хотел еще хоть немного надышаться перед будущим, и пусть ради этой цели он срывает чужое дыхание, так откровенно и похабно мыча в поцелуй, сжимая пальцами чужие скулы. Он просто хотел забыться.       В сторону полетела куртка.       Россия, резко прервав поцелуй, принялся развязывать галстук Америки, в то время как сам Джонс уткнулся носом ему в висок и стиснул зубы. Иван ощущал, как Альфред двигал бедрами, создавая трение между их разгоряченными телами, но молчал, глуша рык. Вскоре американец распрощался и с рубашкой, и с брюками.       Россия удобнее устроился на кровати, он привалился спиной к изголовью и удобно усадил Альфреда себе на колени. Джонс хватался за его плечи длинными пальцами, царапал ногтями, почти скулил, когда Россия начал процесс подготовки. Иван целовал сильную шею и подборок, и от этих движений Альфред несильно выгибал спину.       Тяжелое дыхание иногда срывалось на глухие стоны. Вот Альфред, что-то сбивчиво бормоча на своем языке, схватился руками за волосы России, оттягивая их назад и в бок вместе с головой, укусил в доступную теперь шею, оторвался, опалил кожу резким выдохом, начал со вкусом целовать и с силой надавливать на шрамы языком. Он хмурился, его с ног до головы захлестывали эмоции, и, о... если бы только хорошие. Все еще мешали мысли. И Россия как назло пытался нежничать, почти не причиняя Джонсу боли, которая эти мысли смогла бы развеять.       — Еще! Сильнее. Слышишь, сильнее, черт возьми!!!       Россия двигался в нем резко, но Альфреду было мало. Он стонал, не стесняясь своего голоса, и хотел лишь утонуть в ощущениях, не помнить ни себя, ни то, что ему уготовано судьбой, а Россия ему в этом очень неплохо помогал. Он только рад был помочь еще резче и грубее, глубже. Помимо этого он умудрялся почти нежно целовать красные щеки Альфреда, ловить его тонкие губы, и Джонс в ответ цеплялся за них своими губами, в который раз сжимая ладони и оставляя ногтями следы на чужой спине. Так и надо, метки — это хорошо. Пусть помнит.       Россия, не сдерживаясь, мял руками красиво накаченные ягодицы Альфреда, глотал с чужого рта болезненные стоны, смотрел на чужие закрытые глаза. Альфред свел брови к переносице и сомкнул зубы, пальцами он уже сжимал простыни.       А Россия смотрел и боялся, что Америка вот-вот просто расплачется, ведь эмоции на его лице были буквально написаны. Может сам Альфред и не хотел их показывать, но его душевное состояние вырывалось наружу вместе с содроганием ресниц, до боли стиснутыми зубами и с одной единственной слезинкой в уголке глаза. Можно было бы принять это за проявление эмоций под натиском страсти, но Иван не первую сотню лет живет на земле, а Альфред — не невинная барышня.       Весь вид Америки был пропитан чем-то болезненным, и это что-то молча на весь мир вопило: «я не хочу умирать». Россия безотрывно следил за его дыханием, то ускоряясь, то наоборот, делая движения более размеренными, но глубокими. Так Иван выбивал из головы Альфреда все, что только можно, по крайней мере, старался это сделать, и тот был за это благодарен. Получалось неплохо. Альфред обхватил ладошками щеки нависшего над ним Брагинского и мягко улыбнулся. Взгляд глаза в глаза. Они не переставили двигаться, но вид Джонса, даже несмотря на эти пошлые покачивания, был несколько милым и сентиментальным. Россия тоскливо смотрел на него сверху вниз и тяжело дышал.       Быстро перекатились, теперь Джонс сидел верхом и был вправе сам задать темп, что тот и сделал, попутно целуя чужие губы и мыча в поцелуй, словно делясь своей болью, своими чувствами.       Кончили почти в раз, после чего Америка все-таки не выдержал. Рухнул на Ивана сверху и, зажимая рот рукой, тихо зарыдал. Сквозь поток слез, ощущения собственной безысходности он чувствовал, как одной рукой его крепко прижали к горячему телу, другой гладили по голове.       Он еще ни разу не плакал из-за осознания собственной безысходности. Даже когда узнал — молчал. Поэтому сейчас Альфред не был удивлен, что так просто сорвался, да еще и при России, это ничего.       — Тише, тише... — Россия что-то успокаивающе шептал. — От тебя так сладко пахнет апельсином, Америка. Ты в кузов с апельсинами сегодня упал?       Он не переставал гладить Альфреда по голове, говоря все, что придет в голову, а тот посмеялся сквозь слезы последнему вопросу, улыбаясь, думая, что надо бы еще купить геля для душа. Ну... то есть успеть его купить.       Альфред с чувством вжался в Россию телом, обхватывая руками и переплетая их ноги. Спустя минут десять он уже успокоился и тихо лежал верхом на Иване.       Мысли теперь и сами боялись лезть в его голову, но их все равно что-то толкало туда.       — Я хочу к Англии, — вдруг проговорил Америка, и его лицо дрогнуло в теплой улыбке. — Хочу пирожных. И кексов.       Тех самых, зеленых. Похожих на угли и немного странно пахнущих. Альфред чуть заметно улыбается, вспоминая, как Артур однажды упаковал немного выпечки ему с собой домой. А уже дома Тони, облачившись в прорезиненный защитный костюм, отобрал эту самую выпечку и унес к себе на корабль с целью исследования, как он выразился, нового оружия.       Альфред улыбнулся еще шире. Слезинка стеклянным шариком потекла по щеке. Ох, Англия... при следующей встрече Альфред обязательно обнимет его покрепче, болезненно улыбаясь и слушая привычную забавную ругань и возмущение. Обнимет, чтобы даже ребра захрустели.       — Пирожные? Тогда, тебе, наверное, лучше к Франции? — спросил Иван, который все это время перебирал пальцами золотистые пряди волос на его голове.       — Не-а. У Англии вкуснее, — тихий шепот и тяжелый вздох.       Америка опять притих, а Россия вспоминал, в каком это месте у Англии вообще обитает вкусная еда. Получалось слабо, поэтому Иван просто пожал плечами и обнял размякшего в своем горе Америку.       Через какое-то время снова секс. Страстный и жаркий.       После всего две страны полночи лежали на кровати и целовались, а что им еще оставалось? Что Альфреду еще оставалось? Он не знал, наступит ли для него завтра, и не желал тратить впустую и секунды. Россия обнимал его, гладил руками тело и целовал. Осыпал поцелуями с головы до пяток точно ворохом сухих листьев, и Альфред в них тонул с радостью.       Он шмыгал носом, совсем как ребенок. Изредка бусинки прохладных слез катились по груди России. Надрывное дыхание. Оно лохмотьями стелилось по чужому телу, и Альфред стискивал зубы, скалясь и смотря чуть прикрытыми глазами куда-то вниз. Моргал, влажными ресницами касаясь мозолистых пальцев: Россия бережно утирал чужие слезы. Непривычно было смотреть на Америку таким. Но в нашем мире и самому сильному иногда необходимо плакать. Это полезно. Сейчас эмоции выйдут, а завтра парень уже помчится разворачивать бурную деятельность для спасения себя самого, ну, и всей остальной планеты, конечно же. Он же герой.       Джонс поднимает лицо на Ивана и просит:       — Поцелуй меня.       Глазищи свои огромные и полные слез округлил и смотрит. А Россия тяжело вздыхает и исполняет просьбу, кротко целуя в покрасневший нос.       А сон пришел только под утро. Америка отключился раньше России, вымотанный и морально и физически, и сделал это только тогда, когда сонно попросил Россию сжать его в руках покрепче. Ведь это помогает чувствовать, что он еще жив.       Джонс не знал, сколько ему еще отведено, а может он и выживет, (по крайней мере, правительство все для этого делает). Да и не хотел Америка сейчас ни о чем знать, он просто спал, его ничего больше не заботило. Только дрыгался во сне, если вдруг чувствовал, что объятья немного ослабли, но тут же успокаивался, когда Иван снова крепко его сжимал.       Америка спал. И он был бы рад, проснуться снова. Он ведь проснется?