Божественная трагедия

Когда Юра наконец приезжает домой, в Питере начинает темнеть, а он уже почти трезв — и поэтому он более чем уверен, что ботинки Ларина в коридоре ему не привиделись по пьяни. Наверное, Нойз завтра приедет к нему с цветами и извинениями прямо на хату, думает Юра, наощупь вешая куртку на крючок: на баттле он готов был поставить всю свою наличку на то, что Ларин закроется у себя минимум на два дня и будет в тёмном углу рефлексировать из-за каждого своего зашквара, отключив телефон — игнорируя и его в том числе. Но Ларин снова каким-то образом умудряется обмануть его ожидания, хотя спустя полгода жизни с этим отбитым Юра почти официально считает себя Человеком, Которого Невозможно Удивить Даже Самой Ебанутой Хуйнёй. Дима не выходит встречать его, хотя хлопок двери определённо замечает — когда Юра заходит в зал, побросав по дороге ключи и бумажник по полочкам в коридоре, он судорожно свайпает что-то в телефоне, с ногами забившись в угол дивана, и отчаянно делает вид, что его ничего не ебёт. Он ещё даже не переоделся, толстовка, в которой он был на баттле, застёгнута почти до горла, рукава закатаны — наверное, полтора часа бегал по квартире из угла в угол, не зная, куда себя деть, пока батя не пришёл всё разрулить. Юре даже заговаривать с ним не надо, чтобы оценить масштаб трагедии: может, кого-то Ларин и может обмануть каменным ебалом, но явно не его — он с одного взгляда отличает Ларина, который шерстит контент, от Ларина, который сквозь свои руки пялится в глубины вселенной. Ну и плюсом: уж точно нихуя хорошего, если Ларин начинает складываться в три погибели и не вылезает на звук открывающейся двери — чисто чтобы сказать Юре, что он долбоёб. — Привет, — рассеянно говорит Дима, тут же разбирая свои метр восемьдесят единым слитным движением, как гармошку, и вставая. Он не глядя пихает телефон куда-то за спину, видимо, пытаясь положить на диван — и предсказуемо кладёт мимо. Юра едва удерживается от того, чтобы закрыть лицо руками, уже не предчувствуя, а зная, что ему опять придётся иметь дело с выебонами нестабильного Ларина, вечно мечущегося от «мне похуй» до «хочу вскрыться». — Привет, — говорит Юра, пытаясь звучать нейтральней и не начать вываливать на него впечатления прямо сейчас — если он устроит лекцию на тему того, как нужно писать рэп, Дима, наверное, точно уедет к себе. Похоже, получается не очень, потому что Ларин тут же весь подбирается и натягивает выражение вежливой заинтересованности на лицо, будто Юра, блять, надоедливый чувак из околознакомой компании, затирающий ему про свои проблемы. — Жрать нечего, — так же отстранённо сообщает Дима, растирая пальцами предплечья до красных полос, — могу заказать пиццу, если хочешь. — Не надо, — говорит Юра, молча смотря, как всё напускное гиперспокойствие Ларина в один момент слетает, как шелуха: он отшатывается от Юры в другой конец комнаты, но не как припадочный, а скорее как человек, который шёл в одну сторону, а потом вдруг вспомнил, что ему надо в другую. Со спиной, прямой, как росчерк шпиля здания Сената, он зачем-то отходит к окну, отдёргивает край занавески, несколько секунд пялится вниз, будто ищет в залитом сумерками дворе сакральных откровений, а потом подпихивает край занавески за панель радиатора — видимо, чтобы максимально отгородить себя от любых проявлений социума. Как он окна ещё фольгой не заклеил, пока Юры дома не было — величайшая, блять, тайна человечества; наверное, был слишком занят, предаваясь самобичеванию. Надо было шавухи ему купить, что ли — универсальный антидепрессант, ну и пусть хоть где-то поест нормальной еды. — Выпить? — предлагает Юра, особо не надеясь на успех. Ларин будто по команде застывает посреди комнаты, нелепый и долговязый в этом своём рэперском прикиде, с растрёпанными волосами и тёмными, яркими глазами — и целую секунду, смотря на него, Юра почти уверен, что он уже успел где-то занюхать с горя. Поверх толстовки у него болтаются повешенные за дужку на вырез футболки уебанские грайм-очки — интересно, вдруг думает Юра, пялился ли он на меня во время баттла?.. — Нет, — отмахивается Дима, опуская рукава — и тогда Юра не выдерживает: он подходит и обнимает его, и Ларин, удивительно, даже не пытается его отпихнуть — тычется головой ему в грудь и замирает, легко соединив руки где-то на спине Юры. — Расстроился? — спрашивает Юра, пытаясь уместить его кости в своих руках так, чтобы ничто никуда не давило, но Ларин, который ненамного ниже него, оказывается, согнулся чуть не вопросительным знаком, чтобы спрятать лицо в его рубашке — и Юра вдруг понимает, что даже погладить его по худой спине будет перебором. Ларин, вообще не любящий тактильный контакт больше, чем необходимо, наверняка запсихует, хотя с ним никогда не знаешь наверняка. От Юры, наверное, несёт пивом и машиной, а ещё адовой смесью чужих духов, которую он притащил на себе из бара, и то, что капризный Дима, щепетильный до того, что ни один Юрин грязный носок ни разу не взял в руки, терпит всю эту какофонию запахов, чтобы пообниматься — это, ну, мило. Не то чтобы Юра перестал бояться, что употребление слова милый и производных сделает из него пидора. — Иди нахуй, — бубнит Дима ему в грудь, Юра чувствует, как кожу обжигает его дыханием даже сквозь ткань футболки. Ответ ему на самом деле и не нужен, он сам прекрасно видит — и Ларин, позволяющий себя обнимать, этому прямое доказательство. Но он хотя бы не прячется в своей хате от всего мира, как хикка, и Юра сейчас не вызванивает Ксюшу, чтобы быть уверенным, что он там не вскрылся — прогресс налицо, блять, осталось научить его не плеваться ядом, когда Юра лезет обниматься, и можно перевозить его шмотки в свою квартиру. — Чаю? — предлагает Юра, смотря сверху вниз на русую макушку, — прости, ккн в доме не держу. — Давай чаю, — говорит Дима, наконец, поднимая голову — но тут же суёт её Юре между плечом и шеей, будто нарочно не давая посмотреть себе в лицо; и когда он вновь заговаривает, Юра щекой чувствует вибрацию его связок. — Я пиздец устал. Так что ккн сейчас не помешал бы. Он, вроде, наконец перестаёт нервничать — и хотя он уходит в ванную со спиной, такой же идеально прямой, как линия горизонта, Юра чувствует, что он двигается уже не так скованно. Пока Дима плещется, как обычно после людных мероприятий отскабливая себя чуть не с наждаком, будто два часа толкался в толпе спидозных бомжей, а не среди более-менее интеллигентных и обеспеченных людей, Юра наскоро переодевается, на всякий случай проверяет запас презиков и открывает окно, чтобы покурить. В пепельнице на подоконнике он неожиданно обнаруживает раздавленную с непомерной страстью сигарету, к тому же, недокуренную до фильтра, пачка открыта, а зажигалка вообще валяется на другом конце подоконника, рядом с чашкой с остывшей зелёной бурдой — место преступления само кричит о том, что Дима, похоже, курил, хотя, лицемер ебучий, вечно жалуется, когда от Юры пахнет табаком. Когда он наконец выходит из душа, в любимом пушистом Юрином халате, порозовевший и распаренный, потерявший свой мертвецкий вид и размягчавший, Юра, в душе гордый собой, приносит ему на диван чашку кофе и тарелку бутеров из всего, что только нашлось немясного в его холодильнике — и Ларин, капризная сука, может, и не оценивает по достоинству его кулинарный шедевр, но хотя бы ест и не выёбывается, закинув ноги Юре на колени. Сам того не замечая, Юра понемногу втягивает его в разговор о баттле, и в итоге, начав с новой тачки Ресторатора, они спорят до хрипоты про раунды Джарахова — и Дима, блять, минут десять трахает ему мозг своим прикультуренным монологом, моралист хуев, главное, блять, умудряясь каким-то образом парировать каждый Юрин довод. — Ты занюхал, что ли? — спрашивает, наконец, Юра, когда разошедшийся Ларин, вроде бы, изливает все доступные аргументы, — чё ты в третьем раунде слился-то? Неплохо же начинал. — Нет, — отвечает Ларин мягко, дожёвывая последний бутер: и, несмотря на его постоянную дёрганность и привычку серьёзно говорить на темы, которые того не стоят, он такой домашний и уютный в большеватом ему халате, сидящем на нём, как шуба на тощей тёлке, и с начинающими пушиться влажными волосами — охуеть, сказал бы кто Юре в 2016-ом, что он будет называть Ларина уютным. Пусть даже и мысленно. — Забыл просто, вот начисто. Как будто свой текст в глаза не видел… Хотя я его недели две день и ночь проговаривал. Он замолкает и начинает с преувеличенным интересом следить за Ники Минаж на экране плазмы, не стесняющейся в клипе на «Анаконду» — не то чтобы Юра любил тёлок с таким телом, как у неё, но то, что сверху, он бы точно не отказался помять; хотя клип, признаться, после новой волны популярности на ТВ уже порядком подзаебал. Он почти шутит про то, что даже тёлки читают лучше, чем Ларин, но в последнюю секунду на кой-то хуй одёргивает себя, — и просто молча пялится на странный и немного гротескный профиль Ларина, задумчиво пожёвывающего нижнюю губу. — Хоть один удачный панч был? — спрашивает вдруг Дима, снова делая вид, будто его ничего не ебёт — как будто он реально думает, что Юра может принять его равнодушный вид за чистую монету. — Да, и даже не один, — отвечает Юра на полном серьёзе, лапая его слегка пушистые, но от этого не менее, ну, хорошие ноги — и никто, блять, не может упрекнуть его в неискренности, — а если бы ты до баттла дал мне посмотреть… — Нет, — обрывает его Ларин, пряча лицо за чашкой, и начинает ковыряться в ворсе халата, типа ищет упавшую крошку — а может, и на самом деле ищет, с его-то щепетильностью. Юра вот точно такой чистоплотностью не отличается, — только до гострайтинга я ещё не опускался. Ну проебал и проебал, хочет сказать Юра, — с кем не бывает, бля. Я вот как-то гашёный в ноль пришёл на хату к тёлке поебаться, а в итоге заблевал ей половину прихожей, вот это реально пиздец, а ты-то свой хайп в любом случае получишь. — Ладно, — говорит он вместо этого, приваливаясь к худому плечу, — ладно. Дима не спит полночи: не возится, но сначала долго листает ленту популярного в инстаграме, а потом просто пялится в темноту, и Юре звук его дыхания кажется настолько оглушительным, что он просто не может провалиться в сон, плавая в утомительной, вязкой дрёме. В конце концов, он сгребает Ларина, пахнущего его шампунем, и обнимает, запеленав в одеяло, чтобы не вырывался. Дима реагирует на удивление спокойно — сначала неуверенно трогает его руку, лежащую на своём животе, а потом и вовсе кладёт прохладную ладонь поверх, и вскоре — Юра чувствует — засыпает. С утра Юра просыпается с затёкшей рукой и в жарком коконе из одеяла и Ларина, зато раньше Димы, во сне прилипшего к нему, как спрут, и вдруг обнаруживает, как идеально они вливаются друг в друга. Ларин, обычно вскакивающий часов в восемь и уносящийся к себе, монтировать, снимать или просто задротить с книгами и Дядей Псом, спит как убитый — не реагирует даже, когда Юра через него тянется к телефону, чтобы посмотреть, сколько времени. Он ещё какое-то время лежит, пялясь в натяжной потолок, где чуть колыхается их размытое отражение, и слушая краем уха, как сопит Ларин во сне, а потом встаёт и идёт на поиски еды. Дима встаёт только тогда, когда уже приезжают заказанные роллы и Юра успевает сгонять за пивом: заходит в кухню, шурша рукой в волосах, упавших на лицо, немного нелепый в большой ему Юриной футболке, ещё тёплый и расслабленный после сна — и, сюрприз, просит у Юры сигареты. — После пяти лет ремиссии? — спрашивает Юра, после первого 0,5 за день заметно повеселевший, — скоро, наверное, начнёшь по клубам бегать в поисках чуваков, сбывающих ккн? — Скоро снова загремишь в больницу с печенью? — беззлобно парирует Ларин, свистнув сигу и кидая ему пачку назад, и уходит — то ли в туалет, то ли на балкон, то ли сразу курить, то ли сначала мыться; и Юра, смотря ему вслед, чувствует себя настолько, блять, уютно, что сидит и улыбается, как дебил. Ларина, вроде бы, отпускает: Юра, если честно, не научился определять его глубинные рефлексии на глаз, но он не огрызается, как неуравновешенный, на каждую реплику Юры, что обычно знаменует очередной камбэк депрессии. Может, после того, как Ресторатор выложит видео, снова начнутся адовые заебоны — Юра, по крайней мере, морально уже готов к этому. Пятнадцать минут спустя Дима, понемногу доедающий половину сета, роется в телефоне одной рукой, а Юра разглядывает полки в полупустом холодильнике, пытаясь вспомнить, зачем туда полез — и его вдруг осеняет. — Слушай, — говорит он, закрывая холодильник и разворачиваясь лицом к Диме, — а тебя же Ли Кей отвозил? — Ну да, — осторожно отвечает Ларин, кладя только подхваченный ролл обратно, и откладывает палочки, — тебя ждать палевно было… Юра почти в панике судорожно пытается вспомнить, знает ли Ли Кей его адрес и кто ему мог об этом сказать — и приходит к неутешительному выводу, что, похоже, знает. И это почему-то не кажется ему таким ужасным фактом, каким должно казаться. — И чё, — Юра абстрактно взмахивает рукой в воздухе, пытаясь невербально донести до Ларина то, что никак не может облечь в слова, — типа, даже не спросил, зачем тебе надо на хату к Хове? Ларин смотрит на него как на ебанутого — предсказуемо. Юра сам удивляется, как быстро привык к тому, что его в Ларине некогда больше всего бесило. Хотя это ещё хуйня; как он вообще привык к Ларину, который то сидит дома неделями, то бегает по Питеру с камерой, не гнушаясь гоп-районов, помоек и заброшенных многоэтажек — вот это реально сложный вопрос. — Ну, он же меня не за руку до твоей хаты вёл, — начинает он тоном, которым ребёнку объясняют, что землю есть нельзя, — я попросил меня на повороте во двор высадить. Я, по-твоему, похож на… — Да ясно, блять, — обрывает его Юра, пока Ларин не разошёлся и не вверг их в очередной бесполезный спор о вселенной и судьбах, — знаю я, что ты не тупой. Один хуй он мой адрес знает, не спрашивай откуда. Просто знает, блять. — Да блять, — говорит Дима, блокируя, наконец, телефон — и, упс, Юра, кажется, только что сделал первый шажок к началу скандала, — и так половина ютуба уверена, что мы с тобой чуть ли не вместе работаем. Если только Юлик… или любой из друзей твоих конченых не растрепал никому, что ты, мразь, отнюдь не со шкурами ебёшься… Юра, неожиданно повеселевший от его монолога, подходит сзади и, приподняв за подбородок, склоняется и целует, попадая губами в уголок рта. Дима тут же замолкает, будто его кто выключил, прижимается к нему лопатками и тянется губами в ответ, дыша Юре в лицо мятной зубной пастой. Охуеть, думает Юра, целуя его чуть глубже, чем было бы невинно: Ларин, скоро, наверное, будет сам предлагать отсосать. — Да и похуй, — говорит Юра, когда поцелуй затихает, — на твоего Ли Кея. И правда похуй.