Дрянь

      И вот тебе семнадцать. Ты лежишь на больничной койке, способна шевелить только головой, и то с трудом. Боишься, что кости рассыплются и ты всё же умрёшь. Гадаешь, когда придёт тот самый момент. Когда можно будет понять: это конец. Но, если он наступит, другие порадуются. Это точно.       Наблюдаешь, как равнодушные к смерти врачи мелькают тут и там. Поглядывают на тебя, будто на мебель, которую лучше отодвинуть в сторону, чтобы не мешалась.       Обидно. Но ты сама виновата. Не стоило относиться к жизни серьёзно. Этому тебя ещё в детстве научила мать, когда, встретив “истинную любовь”, мужчину с толстым кошельком, сбежала с ним в неведомую даль, а тебя оставила с девяностолетней бабушкой. Почему? Оказалось, что "истинная любовь" не особо жалует чужих детей. А матери могут нарожать новых.       Все люди эгоисты. Чёрт бы их побрал.       Врачи уходят. Идут к другим, на кого, как и на тебя, им плевать. Ты лишь одна из многих.       Вздыхаешь и смотришь вверх. Почему ты здесь?       Говорят: женщины любят ушами. Может быть, многие. Но не Лариса. Ты правда старалась её приворожить, околдовать сладкими, как тебе казалось, речами. Для этого читала глупые, совершенно бессмысленные статьи по литературе. Пробовала писать стихи, которые отправляла почтой. Подписывалась анонимным воздыхателем. Как же глупо!       Но даже так, всё равно Лариса, привыкшая к потокам лжи, не поддавалась. Её могла победить лишь искренность.       Ты пыталась быть с ней честной. Пыталась ведь? Нет. Легче сбросить котёнка с пятнадцатого этажа, чем оголить себя перед миром. И перед ней. А ты и котёнка не осмелилась сбросить, и врала плохо.       Поэтому-то она и заинтересовалась другой. Дурочкой, недалёкой, любительницей страз и рюшек. Чем ты хуже? Чем ты хуже их всех и...       — Привет, — её голос.       Ты не оборачиваешься, продолжаешь разглядывать трещины на потолке и жалеть себя. А почему бы и нет? Всю жизнь, пусть и недолгую, ты стремилась быть сильной, идти вперёд, невзирая на препятствия. Верила, что лишь сильным открываются все пути и только силу можно уважать.       Уважать — возможно, любить — вряд ли.       — Привет, — настойчивей повторила Лариса и подвинула к койке стул. — Всё грызёшь себя? Продолжай, отлично получается.       — Ха-ха! — выплёвываешь ты и смотришь на неё.       Зря.       Говорят: пока ты молод, чувства нельзя контролировать, они рвут тебя на части. Особенно во время первой любви. Особенно, если она тебе не принадлежит.       Хоть в чем-то не соврали.       Лариса одета как обычно. Все чёрное: куртка, джинсы, чокер. Только на светлых волосах эта дурацкая, совсем неуместная заколка-сердечко от...       — Ни фига тебя перекосило, — ухмыляется Лариса.       Нет сил смотреть ей в лицо. Ты отворачиваешься. Чересчур резко, поэтому слышишь хруст в шее и айкаешь.       — М-да, — Лариса роется в пакете и достаёт что-то. Любопытство пересиливает.       Зачем она здесь? Почему пришла? Кажется, что невозможное возможно, и они ещё смогут быть вместе, но...       — Летта тебе купила.       — Большего дерьма я в жизни не видела, — ты рычишь.       Хочешь схватить дрянную куклу, которую тебе протягивают, растерзать её и выбросить в окно. А лучше, чтобы под окном стоял чан с кислотой, а куклой оказалась подружка Ларисы.       Лариса, будто прочитав твои мысли, сажает куклу на тумбочку.       — Да, ты никогда не изменишься.       — Зачем ты пришла? — тебе не хочется говорить о себе, знаешь, что ничего хорошего не услышишь. — Позлорадствовать?       — А почему бы и нет? — Лариса пожала плечами. — Отличный повод, по-моему. Двигаться ты не можешь, так что, черт, почему нет?       — Я выйду и убью её.       Улыбка померкла. Будто перегоревший фонарик, Лариса разом потускнела.       В мыслях ты злорадствуешь, в душе — молишь о прощении.       — Оставь её и отпусти меня, — требует она. — В мире полно женщин.       Злоба захлёстывает тебя с головой. Сносит стены здравого смысла, вырывает ростки рассудительности, топит зёрна разума.       — Пф! — стараешься улыбаться, — давай, заставь меня плакать. Скажи ещё что-то вроде: человек сам творец своего счастья! Или: почему бы не относиться к людям так, как ты хотел бы чтобы они относились к тебе. Или, черт побери: дай жить другим! Что за чушь! — ты тяжело вдыхаешь и прикрываешь глаза. — Не знаю как, но я вам обеим отомщу.       Лариса поднялась.       Ты следишь за ней из-под опущенных век.       Ты всегда так делала: мысленно надеялась, что Лариса этого не заметит, а в глубине души желала, чтобы заметила, посмотрела на тебя и улыбнулась. Каждый хочет взаимности.       Так глупо. Такого не происходило. Ты всегда их пугала, ты...       — Ты шантажировала её, — начинает Лариса, медленно обходя кровать. — Думала, что она не осмелится быть со мной, если все узнают, что мы лесбиянки? А когда мы решились, ты захотела нас поссорить. А себе не могла признаться, что просто втюрилась в меня по самые уши.       — Что я слышу! — ты не хочешь уступать, особенно когда тебе в лицо тычут правдой. Будто кожу сдирают. — Самодовольная тварь!       — Ты перешла черту, — продолжила Лариса и — ты даже не успела воспротивиться — сорвала с тебя одеяло, обнажая оставшиеся от ног обрубки, — и вот, что случилось. Не могла остановиться?       — Закрой, закрой, закрой! — ты умоляешь, готова забыть всё и оставить этих двоих в покое, только бы не видеть своё уродство. Руки не слушаются, иначе бы ты всё сделала сама. Но вынуждена смотреть на то, что от тебя осталось. Ведь если отведёшь взгляд — проиграешь. Ларисе, миру, всем. Как же ты немощна. — Это из-за вас! — ты осекаешься и смотришь Ларисе в глаза. — Из-за тебя! Почему она?! Почему не я? Это был такой простой выбор!       Ты видишь, как Лариса сжала одеяло.       — Вы все равно разойдётесь, — начинаешь ты, стараешься говорить непринуждённо с обычной для тебя издёвкой, ведь ты не можешь проиграть, с тобой ещё не всё кончено, так ведь? — что, неужели вы планируете жить долго и умереть в один день? Как в сказках? Так не бывает. Вы перегорите, остынете. Может быть, через год или два. А может, завтра.       — Тяжело быть дрянью, да? — только и спрашивает Лариса, вновь укрывая тебя.       В душе ты ей благодарна, а сердцем её ненавидишь.       — Много ты понимаешь, — выдыхаешь ты и разглядываешь одеяло там, где должны быть ноги. В ушах воспоминанием вспыхивает громкий гудок поезда и перестук колёс. Ты щуришься, вновь ощущая давно забытую боль, и тобой овладевает сумасшедшая мысль: «Всё конечно, это конец».       В тот момент ты готовилась сдаться, оставить всё как есть. Отступиться. Забыть об этих двоих. Как глупо было переходить железнодорожные пути с банкой пива и наушниками в ушах. Ведь всё могло закончиться иначе, посмотри ты по сторонам. Наверное, они думают, что это была попытка самоубийства. Нет уж. Ты хотела жить. Жить и быть счастливей всех на свете. На зло всем.       Не вышло.       — Зачем ты пришла? — ты бросаешь на Ларису взгляд исподлобья. — Вы ведь победили, так? Вы счастливы... пока что, — ты стараешься говорить ядовито, но понимаешь, что они правда счастливы, и от этого становится дурно, — а я калека. Пришла увидеть, вдруг я изменилась? Я же смотрела смерти в лицо, не так ли? Захотела сделать сложное простым? Чтобы мы разошлись, будто ничего не было? А может, захотела, чтобы мы стали подружками?       — Я надеялась, что ты сдохла, — цедит Лариса сквозь зубы, и ты замираешь. Глядишь на неё, прекрасно сознавая, что она способна на решительные действия. Она опасна. Ведь поэтому ты в неё и влюбилась.       Ты не успеваешь вскрикнуть, когда она хватает тебя за шею. Ты стараешься смотреть ей в глаза, не паниковать, не подавать виду, как же тебе сейчас страшно. Ты хочешь её оттолкнуть, но руки лишь подёргиваются, не желая подчиняться, а хватка становится всё крепче.       — Советую никогда не вылезать из этой койки, — шипит Лариса, — советую исчезнуть, покончить жизнь самоубийством, потому что как только ты окажешься на свободе, я приложу все усилия, чтобы отправить тебя обратно. Сюда. Где тебе самое место.       Пальцы разжимаются, и ты кашляешь.       Тяжело дышать.       Ты глядишь на неё исподлобья и улыбаешься. Лариса это замечает и отходит в сторону.       — И всё же я победила, — хрипишь, — ты моей не станешь, тут ты права, но твоя девочка ни за что не останется с человеком, в ком столько злобы. Ты останешься одна.       Лариса сжимает кулаки, но не отводит взгляд, не отворачивается. Она тоже боится проиграть. Тебе. Даже парализованная на больничной койке ты способна пугать. Пугать такую, как Лариса.       — И кому из нас будет легче? — вдруг спрашивает она и глядит на куклу, которую недавно посадила на тумбочку. — Ты не сможешь больше ходить, а я — любить.       Ты молчишь. Теперь сказать нечего тебе. Раньше можно было рассмеяться ей в лицо, но сейчас...       — Не стоило сюда приходить, — шепчет Лариса и уходит.       Тебе хочется крикнуть: «Постой, не уходи, побудь ещё немного рядом». Но ты молчишь. Лишь смотришь на дверь. Надеешься, что она вернётся. Глупо.       В комнату заглядывает врач и тут же уходит. Ты медленно кладешь голову на подушку и разглядываешь куклу.       Она по-прежнему сидит на тумбочке и будто смотрит на тебя, будто осуждает и ждёт хоть каких-нибудь слов. Может быть, хочет, чтобы ты оправдалась? А какие могут быть оправдания? Тебе нисколько не жаль их обеих, тебе лишь жаль, что ты поддалась чувствам, влюбилась, сглупила. И позволила поезду себя переехать.       А ведь ты почти победила. Яд, которым ты отравила Ларису, будет действовать медленно, но в итоге, кто знает, может в следующий раз будешь злорадствовать именно ты.       А сейчас: слёзы. Они катятся по щекам. Неужели это того стоило? Ты смотришь на обрубки ног и понимаешь, что яд можно вывести, что потерю ног, рук и других частей тела можно пережить, но себя изменить невозможно. Ты совершала злые, нехорошие поступки. Насмехалась, шантажировала, угрожала. Подставляла, проклинала, желала смерти. Ты почти дошла до убийства.       Но кто-то же должен быть злым. Кто-то должен быть плохим. Неужели такие люди не достойны счастья?       Ты вновь смотришь на куклу. Кажется, она тебе улыбается. И ты улыбаешься в ответ.       Ведь больше некому.

22.08.2017