Часть 1
27 августа 2017 г., 15:44
Её лицо слишком близко. Так близко, что я чувствую запах синтетического мыла и могу сосчитать количество мелких шрамов на её скулах. В этой зыбкой полутьме не нужен фонарик — на третий месяц уже можно научиться ощущать одинаковое пространство силой мысли. Она слегка раскачивается вперёд-назад, поджав острые коленки к подбородку, отчего бледный лоб бьется об мой. Я сжимаюсь ещё больше, стараясь походить на нечто бесформенное, мелкое, сродни таракану.
— Смотри, — она отгибает краешек обрезанной простыни и показывает мне нечто похоже на крупную трехцветную крысу с треугольными ушами. Крыс я, конечно, видел только в голофильмах, но уж как они выглядят запомнил. Двадцать Восьмая улыбается. — Это кошка.
Кошек я тоже видел только в голофильмах, а то, что видел, было гораздо крупнее, проворнее и наглее того комка шерсти, который ворочался у наших босых ног. Я недоверчиво смотрю в глаза Двадцать Восьмой, но она продолжает улыбаться своей рассеянной улыбкой. Двух верхних зубов у неё не хватает и поэтому, когда она выдыхает воздух через рот, раздаётся тихий канареечный свист.
Я делаю вид, что верю ей, киваю. Да, это кошка. Да, самая настоящая. И не важно, каким образом она оказалась в Загоне — она уже здесь.
Двадцать Восьмая поправляет остриженные волосы слишком изящным и расточительным движением, и возвращает взгляд от животного ко мне. Из всех девушек — угловатых, обритых, изуродованных, с переломанными пальцами и сплюснутыми носами, с кривыми ногами и порезанными лицами — Двадцать Восьмая самая привлекательная. Я знаю, что к ней регулярно ходит Триста Четвёртый и Сорок Седьмой из старшего звена, Пятьсот Одиннадцатый, Шесть-Шесть и Двести Первый из среднего, ну, и по мелочи тоже. Со всего Загона.
Но привлекательность Двадцать Восьмой для меня от этого не уменьшается.
В подсобке холодно, сыро — и мы почти прижимаемся друг к другу, нависая над кошкой, словно атланты.
— Я слышала, что раньше люди поклонялись им, — она чешет котёнка по брюху, и тот извивается, пытаясь схватить короткими лапками пальцы Двадцать Восьмой. — Почитали, как посланников богов.
Чушь. Всем давно известно, что Человек всех богов, и самого главного, взял за бороду, обрил налысо и выставил с небес. Факт. Общеизвестный.
Естественно, своего мнения я не озвучиваю. Меня вообще мало волнуют кошки, боги и прочая дрянь. С того момента, как Двадцать Восьмая развернула кусок ткани, меня мучили только два вопроса: откуда в Загоне животина и что с нами сделает главный инструктор, когда её найдёт.
Я — переполненный чан с густым дёгтем, и прихожу в эту подсобку раз в десять дней, чтобы с меня это черное варево зачерпнули ложкой и вышвырнули. Зачерпнули, вышвырнули. И ещё раз. Пока тяжёлый вонючий дёготь не отступит от краёв. Отправляясь сегодня за очередной индульгенцией от местной потаскухи, я надеялся на отсрочку, а не на приговор в кредит.
Отлаженная система дала сбой. Вместо того, чтобы выкачивать из меня дёготь, Двадцать Восьмая погружает в него руки по самые плечи. Чёрная масса валит через край.
Теперь мне кажется, что я уже заранее мёртв. Даже не так — мёртвый на моём месте — счастливчик. Как только Двадцать Восьмая принесла это животное в подсобку, она расписалась на двух серых прямоугольниках — свидетельствах о смерти. Идиотка.
Меня порывает спросить — нахрена, но я только молчу и ерзаю. Чувствую, как мне становится страшно. Дёготь во мне закручивается воронкой. Я мёрзну ещё сильнее, хотя казалось бы — куда ещё? В голове шум и бедлам. Перед глазами — маска главного инструктора: вытесанное агонизирующее лицо римского бога. «Нарушение! — гудит он. — Злостное нарушение!».
Кажется, мой подбородок заливает соплями.
— Четырнадцатый? Эй! Четырнадцатый!
Двадцать Восьмая вырывает меня из полуреального кошмара, трясёт за плечо.
— Ты чего, раскис, малыш? — она опять улыбается и ярко-голубые глаза заменяют черные провалы инструктора. Улыбка у неё настоящая, не лощённая, не заискивающая. Такая, какая и должна быть у человека. Хотя откуда мне знать, как выглядят нормальные люди?
Чувствую себя имбецилом. Тупо улыбаюсь, пытаясь понять, кто из нас больший кретин. Я, потому что сходу регулярно нарушаю половину Кодекса, или Двадцать Восьмая, которая сегодня добавила к этому списку ещё десяток нарушений.
— Страшно теперь, — только и могу произнести я.
Уверен, что Двадцать Восьмой страшно ещё больше. Живое существо — это не плоские карточки и не пальчиковые фигурки. Его нельзя запихать под матрац, вышвырнуть в утилизационную трубу, смыть в сортире или, на худой конец, сожрать за полминуты. Наше раскрытие — это вопрос времени.
Хочу сказать что-то ещё, но слова давят гортань, как железные тиски. В горле сухо, першит. Эта дура просто не хочет подыхать в одиночестве, поэтому запихнула меня в свою тайну, не спрашивая моего желания.
Прежде чем я выдавливаю из себя что-то более-менее связное, Двадцать Восьмая подаётся вперёд и обнимает меня. Её грудь — два упругих бугорка с крупное яблоко из голофильма — упирается мне в ключицы. Запах синтетического мыла вытесняет сырость подсобки. Я слышу её сердце — ровное и ритмичное ту-дум. Мир начинает вертеться волчком, калейдоскопом. Живот наливается ртутью, тяжелеет. Руки становятся ржавыми рычагами. Жарко, как в печке. Что-то идёт не так.
— Страха нет, Четырнадцатый. Мы все будем свободными, — горячее дыхание Двадцать Восьмой жжет кожу у виска. Она гладит меня по спине и, кажется, всхлипывает. — Все. Когда-нибудь…
***
— Ква-ад не спит! Ква-ад, подъём! — эхо от тяжёлого и трубного голоса ещё не успело разнестись по бараку, как пятьдесят четыре мальчишеских тела слетели со своих нар, начали строиться. — На помывку-у! По трое! Голос лающий, злой, как у голодного борзого. Глаз за провалами вытесанной маски не видно — две чёрные ямы вместо них. — Бего-ом! Кого-то случайного подгоняют мощным ударом плети по спине. — Шевелись! Снова свист плети. Фьють. — Быстрее, сучары! Фьють. Фьють. Фьють. Плеть колошматит по голым костлявым спинам. Мы бежим в ионный душ. Нас поливают из шлангов — холодной водой и мыльным раствором. Пятнадцать секунд на одного курсанта — и тугие струи уже набивают синяки следующему. Мокрые, голые, мнущиеся — выстраиваемся в зале. Здесь наш общипанный квад, и еще один, и еще — две старших группы. Вдоль нашей тройной шеренги громко отбивает шаг кованными бутсами главный инструктор. Маска на нём белая, как мел — очередной древнеримский божок. Глаза — такие же провалы, как и у надзирателей, поэтому кажется, что маску просто натянули на призрака. Голос у инструктора гремящий, низкий, раскалывающий звук. — Дерьмо! — громыхает он. — Вы все — бесполезное дерьмо! Сучье семя! Блядские ублюдочные недоноски! Ваше счастье, что вам позволено искупить свою вину милостью Бессмертных Отцов! Будь моя воля — я бы каждого из вас перерезал, как шелудивых шавок! Своими дырами-глазницами он примагничивается к каждому курсанту, мимо которого проходит. Смотреть нельзя. Нельзя. Ни за что и никогда. Даже на мгновение пересечься взглядом с Инструктором, означает добровольно дать ему залезть к себе в душу. Старший приближается. От него волнами исходит такой ужас, что у меня и у моих соседей начинают трястись коленки. Слышу, как стоящий справа от меня курсант тихо скулит, готовый вот-вот сорваться в истерику. Меня и самого колотит, как от лихорадочного озноба. Чувствую своё паникующее сердце. Хочу сжаться до размеров букашки, чтобы стать незаметным и ненужным для этих масок. Хочу, но не могу. Напротив нас стоит еще одна шеренга. В ней семнадцатилетние — с раздувшимися мускулами, высокие, злые. Плотоядные. Между нами и ними — два года. В Загоне это решающая разница, широченная пропасть. Два года — это от озлобленного пацана к почти натренированному боевику. От мученика к мучителю. И ровно передо мной — он. Пятый. Обритый череп выскоблен до блеска так, что в него можно любоваться отражениями, если направить туда лампу. Сплетённый из жгутов, из бугорков мышц. Весь сжатый, как пружина, как туго затянутая плеть, готовая в любой момент разорваться, раскрутиться и хлестнуть рваными краями до крови, до мяса. В тёмных полуприкрытых глазах тлеет хищное бешенство. Пятый скалится. Мне. — Что смотришь? — он играет мускулами, облизывает искусанные губы, подмигивает. — Хочешь, а? Я не слышу, его голоса, но понимаю, что он говорит — читаю по губам. Терзавший ещё минуту назад меня озноб сменяется паникой. Пытаюсь спрятать свой взгляд от Пятого где-нибудь в недосягаемом потолке или стенах. — Каждый гражданин Альянса имеет Высшее Право! — Инструктор уже ревёт так громко, что кажется, будто его голос звучит изнутри моей черепной коробки. — И только поэтому вы ещё живы! Именно поэтому мы тратим на вас пищу, энергию, знания, время! Вам, безродным выродкам, никогда не искупить этого долга! — Останешься довольным, — шипит Пятый. — С-с-с-сучка. Этот педераст меня рано или поздно достанет. Нет уж — лучше сразу вскрыться или утопиться в сортире. Мне от него не скрыться и помощи просить не откуда. Жаловаться инструкторам и надзирателям — значит отсрочить свою казнь на небольшой срок за слишком высокий процент. Да и самим старшим всё равно, что происходит воспитанниками во внеурочное время. Хоть глотки друг другу грызите, хоть сами вешайтесь. Вы — расходный ублюдочный материал, говорят они нам, а перебоев с его поставками у Загона нет и никогда не было. — Возьму тебя окровавленным, — он опять скалится. — Люблю мясо с кровью. Из моей когорты никто даже не вступится за меня. Из когорты! Люди, которые должны мне быть за родную семью, но они годятся только как топливо для биоректора. Триста Девятый-Б — стукач, шкурник, трус и самая законченная падла. Сдаст родную мать за дополнительную порцию пайки. Он уже заложил двоих из нашей группы, навсегда отправив их на Дыбу, но божится, что он тут ни при чём с таким честным лицом, что сразу хочется ему поверить. Двести Сорок Шестой-К — сахарный курчавый блондинчик с нежным личиком. Слюнтяй и проститут, торгующий собой старшекурсникам. Опущенный по собственной воле ещё год назад только за угрозу драки. Тридцать Второй-Н — застенчивый зубрила, выскочка и лизоблюд. Так напуган последние полтора курса, что верит в дело Отцов больше оных и вопит об этом на каждом углу. Контуженный гормональным взрывом активный онанист. Пятьсот Шестой-Р — имбецил. Тупоголовый и тугой, как заржавевшая гайка. Сомневаюсь в его способности разговаривать и соображать без посторонней помощи. Не в курсе, что такое инстинкт самосохранения, зато в курсе, где у него кулаки и куда ими нужно бить человека. Постоянно курсирует между медпунктом и комнатой для допросов. Дерётся от скуки и просто потому что клинический идиот. Сто Первый-Л — неразговорчивый и странный тип с постоянной улыбкой на застывшем лице. После двух недель на Дыбе ничего не помнит — ни саму Дыбу, ни то, что было до неё. Хихикает по ночам в подушку и болтает с нарисованными человечками. Мозги основательно набекрень. Девятый-М — псих номер два после Сто Первого, но в другой вектор. Молится, верующий. Не в курсе, наверное, что бога отменили триста лет назад. В принципе, безобиден и вполне дружелюбен по местным меркам, но это только на первый взгляд. Декларируя свою дрянную библию, вполне способен заколоть кого-то карандашом. Я такое уже видел. Дважды. Ну и я, конечно — Четырнадцатый-Д. Троих не хватает только. — Будешь просить ещё, — Пятый сжимает зубы так, что хрящи на его челюсти вздымаются, натягивают кожу. Почему Инструктор не слышит его? Почему не заткнёт? Я хочу послать его. Ткнуть ему в морду средний палец. Размозжить мошонку молотком. Хочу, чтобы он свалил из моей головы этим противным шипением. Хочу, и не могу прогнать. — Ваши души, жизни и тела преданны только Бессмертным Отцам! Вы, грязь подножная, кровью и потом будете искупать свои грехи! Всю свою бесконечную жизнь! Главный останавливается рядом со мной. Медленно поворачивает голову, наводит на меня свои дыры и затягивает в эту тьму под маской. Смотрит не на меня — вспотевшего, перепуганного, трясущегося, а на того, который внутри, который наблюдает за всем этим через зрачки и надеется отсидеться. — Почему? — он ревёт, кажется, в самое ухо. — Почему, Четырнадцатый?! Я должен что-то сказать. Что-то выдавить из себя, но мой язык онемел и не двигается. Кто-то донёс… Кто-то донёс, что я раз в десять дней пропадаю из барака. Я еле сглатываю, жмурюсь. — Потому что… Потому что… — Потому что?! — Потому что прощение нужно заслужить, господин Инструктор! — кричу я насколько хватает сил. — А зачем тебе прощение, курсант?! — Я виновен с рождения! — пот заливает глаза. Мне отчаянно не хватает воздуха. — И только в пламени битвы… — В горниле войны, — доносится с разных сторон, набирая силу, как прибой. — Кровью своей раскаюсь… — Ибо завтра я умру!!! — гремят вместе со мной пять сотен глоток. Громогласное эхо только успело затихнуть, но в зале опять стоит гробовая тишина. Я жду удара, оскорблений, приказа цепным псам Инструктора — надзирателям, чтобы они скрутили меня и выволокли в Дыбу. Место, откуда никто не возвращается прежним, но чаще — не возвращается вовсе. От одного названия которого веет древней и тупой смертью. Но Главный молчит. Он монолитен и недвижим. Скажи что-нибудь! Сделай что-нибудь! Давай! Давай же, ты здесь за этим! Я моргаю, фокусирую взгляд и выдыхаю застоявшийся воздух. Мне почти не страшно. Инструктор молча отходит, отдаляясь от меня. Ушёл. Оставил меня. Простил. Воронки в маске перескакивают с одного воспитанника на другого. Он рыщет. — Два-восемь! — следует отрывисто. — Три шага из строя! Я чувствую, как начинаю холодеть. Двадцать Восьмая? Черт бы тебя побрал, сумасшедшая дура, ты так и не избавилась от этого комка шерсти?! Дура! Дура! Дура! Мне надо увидеть, что там происходит. Строй из голых курсантов мешает мне. Я должен податься вперёд. Хотя бы на два несчастных шажочка. Вытягиваю голову так, что ноет шея. Вижу только кусочек кадра, но и его достаточно. Кошка. В вытянутой руке Инструктора, между стальными пальцами в кожаной перчатке, зажатая и дрыгающая своими лапами в воздухе кошка. Он тычет ею в самое лицо Двадцать Восьмой и что-то говорит. Так тихо, что мне ничего не слышно. Чего он от неё хочет? Что требует? Какие мольбы приказывает? Ничего не слышно, ничего не понятно. И тут Двадцать Восьмая делает то, на что никто и никогда здесь не отваживался. Она улыбается, не отрывая взгляда от белой маски. Инструктор сжимает пальцы — я слышу щелчок, и мёртвое животное летит на пол. В следующее мгновение на его мордашку опускается подкованный каблук. Хляп — и в стороны разлетаются мелкие кусочки шерсти, костей и кошачьих мозгов. По щекам Двадцать Восьмой бегут слёзы, но она улыбается ещё шире. Кажется, что вот-вот засмеётся. Сумасшедшая. Её бьют дубинкой под колено и она валится на землю, как куль. Бах, хлоп, бах — удары сыпятся один за другим — по ногам, по голове, по рёбрам, по рукам. Один из надзирателей достаёт шокер и суёт его в живот Двадцать Восьмой. Она кричит истошно, страшно, громко. Её выворачивает и трясёт. Рот у неё пенится, кровит. БЗЗЗЗ — гудит шокер, обжигая голый живот. Никто не двигается. Никто не кричит. Мы — пять сотен будущих убийц, обозлённых на инструкторов, на друг друга, на самих себя, на весь мир — не можем вступиться за одного из нас, и поэтому молчим. Делаем вид, что ничего не происходит. Потому что мы — кролики. Послушные, дрессированные кролики. И я тоже.***
— Я точно буду свободен, — в темноте, над самым моим ухом, слышу приглушенный шёпот. — Заткнись и спи, — сонно противоречит ему другой. — Не заткнусь! — первый расходится. — Идиот! — Эй, базар! А ну завалите хавальники! До побудки всего ничего, а вы тут развели. Дайте поспать! — встревает третий. — Пошёл ты знаешь куда, Девяносто Четыре?! — и первый голос — высокий, ломающийся — декларирует, куда именно стоит пойти любителю поспать. Я узнаю его. Это мой голос. — Вот сам туда и вали, — зло шипит Девяносто Четвёртый и замолкает, отворачиваясь к стене. Я только соплю в ответ, но словесную перепалку продолжать не собираюсь. И та короткая, только что прозвучавшая — всего лишь досадная случайность. Взболтнул лишнего в полусне, а кто-то и рад прокомментировать. В бараках никто никогда крепко не спит. Спящие люди ворочаться, стонут, некоторые даже громко и бессвязно разговаривают, но в бараках почти всегда стоит гнетущая тишина. Все притворяются. Тот счастливчик, которому удастся свалиться в полудрёму, проснётся через полчаса от сумасшедших кошмаров, которые мучают любого, кто живёт и учится в Загоне. Я тоже не могу спать. Перед глазами распластавшаяся на полу Двадцать Восьмая. Шокер, жгущий её кожу. Дубинки, ломающее её кости. Гробовая тишина и монолитность строя курсантов. Перекошенная рожа Пятого. Сопение Инструктора у моего уха. Не могу так больше. Я должен сбежать отсюда. Сбежать или сдохнуть. «Страха нет, Четырнадцатый. Мы все будем свободными». Пользуюсь каждой возможностью. Стараюсь улизнуть с занятий, отпроситься в сортир, в медпункт, притворяясь, что мне плохо. Всё только ради того, чтобы ещё раз обойти этажи Загона. Приглядываясь и прислушиваясь ко всем запертым дверям. Отыскать вход в Дыбу, вытащить оттуда несчастную идиотку Двадцать Восьмую, и сбежать. Белые гладкие стены, ряд дверей без ручек, жгучий белый свет с потолка. У коридора нет конца и нет начала — он постоянно закругляется в одну сторону. Если пойти вперед, попадешь туда же, откуда вышел. Сучья геометрия. Спрятаться негде. Тут нет тупиков, нет отдельных коридоров, нет вентиляционных решеток, кроме той, которая ведёт слепой кишкой в запертую подсобку, нет темных углов — и нет углов вообще, нет закутков и нет даже щелей, в которые можно было бы забиться. Нет окон. Ни единого окна. Об окнах я знаю из голофильмов. Из Загона нет выхода. Это пространство замкнуто, как объёмная спираль. Я терпеливо обхожу этажи раз за разом. Вслушиваюсь в звенящую тишину за звукоизоляционными дверьми. Пытаюсь услышать хоть что-то, что по моему мнению должно быть похоже на звуки внешнего мира. Но в коридорах и за дверьми тихо, как в склепе. Нет пути наружу. Когда я только попал сюда, то думал, что выход из Загона должен быть на средних или верхних уровнях. Подросшим я так же внимательно шарил по средним, как и сейчас по верхним. Теперь мне кажется, что я просто плохо искал раньше. Выход должен быть. Он просто обязан существовать. Откуда-то же взялась это трехцветная остроухая крыса, из-за которой всё завертелось. Откуда-то же привозят новеньких. Меня тащат в комнату для допросов. Спрашивают о моём поведении. О том, почему нарезаю круги по коридорам и прогуливаю занятия. Думаю, что соврать застывшим маскам. Скажу, что ищу Дыбу — и они с радостью мне её покажут. Первый и последний раз. Поэтому я на половину вру, строя из себя идиота. — Выход. Белая маска в темноте хохочет, как обезумевшая. Смех похож на кашель туберкулёзника. Кххх. Кххх. Кххх. — Отсюда нет выхода, малыш, — уверенно заверяет меня белый выточенный Арес. Застывшее лицо древнего бога принимается объяснять, почему именно пути наружу не существует. Рассказывает долго. С усердием, с уверенностью. Увлекается. Ломает мне нос. Подбородок заливает солёным. Дышать трудно. В мыслях крутятся коты и Двадцать Восьмая. Адская боль. Я смотрю в чёрный потолок, запрокинув голову, чтобы не залить кровавыми соплями одежду, и понимаю, что теперь попаду в медпункт. Отлично — проверю шестой уровень ещё раз.***
Прихожу в лазарет. Койки пусты — редкий смельчак отважится остаться у главврача дольше, чем на час. Сам коновал — неизвестно где. На обходе? Дверь в его кабинет приоткрыта. Обычно сюда нет хода пациентам, но я, поколебавшись секунду-другую, всё-таки иду туда. Просторное помещение: стулья, столы, какие-то приборы неизвестного назначения. Голографические анатомические проекции. Резкий запах медицинского спирта. А я-то ожидал… На другой стороне комнаты ещё одна дверь и тоже не запертая. Я прижимаюсь к стене и, как шпион из боевика, крадусь к дверному проёму. Задерживаю дыхание, прислушиваюсь, стараясь услышать чьи-то голоса или ещё что-то, но тишину нарушает только гудение приборов. Ладно. Ладно! Сейчас вдохну поглубже и выгляну. Набираю полную грудь воздуха, делаю шаг, наклоняюсь. Окно. На всю стену, огромное, панорамное. А за ним — бесконечные ряды стройных и пышных сосен, качающихся на ветру. Далёкое солнце катится к закату, скрывается за пышными облаками, заливает их золотом. Я смотрю и не верю. Мне — таракану, букашке — эти высокие горы и прекрасные деревья кажутся муляжом, игрой воображения. Это самое великое зрелище из всех, которые существуют и которые можно было себе вообразить. Я не знаю каков на вкус запах леса и ласка горного ветра, но одно я знаю теперь твёрдо — мне есть куда бежать. Я только что сделал самое потрясающее открытие. Оказывается, мир не заканчивается на потолке и стенах. Он широк и огромен настолько, насколько хватает глаз. И он передо мной. — Дверь не закрыл?! — Эй! Эй, ты кто?! Оборачиваюсь — меня хватают за горло, отрывают от пола и тащат куда-то вверх. Встряхивают, как куклу и швыряют обратно. Мир съезжает, вертится. Нос опять начинает кровить. — Забудь то, что здесь видел, понял? Понял меня, щенок? — мне в самое ухо шипит один из надзирателей, прижимая меня к земле. — А?! — П-п… — моя боль и мой страх превращаются в ярость и бешенство. — Пошёл ты! — я кусаю его за палец, рву зубами кожаную перчатку и выгрызаю себе свободу. Изворачиваюсь, как змеёныш, выскальзываю. Выскакиваю к дверному проёму и там уже, обернувшись, кричу в пустые глазницы: — Я сбегу! Сбегу отсюда, ясно?!***
Сон, пусть неглубокий и редкий, но всё же иногда приходит ко мне. Отгородив себе мысленно от утреннего построения, от воспоминаний, от короткой драки в медпункте, я забываюсь. Кадры в этом мареве разрозненные и непонятные: мяукающий свёрток на полу, Двадцать Восьмая в подсобке, наше знакомство в лекционной. Она старше на курс и поэтому мы не должны были пересекаться, но в тот день что-то пошло не так, и она оказалась за соседним жёстким стулом. На её голографе, так же, как и на моём, крутилась короткометражка об исследователях позапрошлого столетия. Мужчина и женщина — оба молодые, смеющиеся, непонятные, как из другой вселенной. Катят куда-то на древнем мотоцикле, по бесконечной дороге, навстречу Солнцу. Он — в широкой куртке, в очках-авиаторах, щетинистый — красавец. Она — в тонких колготках, в лёгком, почти воздушном платье на ветру, жмётся к своему мужчине, улыбается. Играет что-то бойкое, весёлое, кривляющейся — под такие дурацкие песни в других фильмах обычно танцуют или дурачатся. Двадцать Восьмая и я не разговариваем, но она исправно садится рядом со мной несколько месяцев подряд. Мы включаем нашу «Дорогу», прокручиваем к финальным титрам, когда эти двое счастливчиков уносятся вдаль. Это наша общая немая тайна. И в моих мечтах: мы — там, как эти двое. Я себе в этом не признаюсь, никому не признаюсь, даже кому-то из своей когорты, но тихо мечтаю. Смотрю на Двадцать Восьмую: на короткие медовые волосы, на глаза цвета неба, на брови вразлёт, на тонкие, неправильные для Загона, запястья — и во мне что-то шевелится. Непонятное чувство. На страх не похожее и на ярость — тоже. Потом Двадцать Восьмая говорит: — Привет. И мир съезжает. — Сшшшххх. Вставай, говнюк. — рычит кто-то надо мной. Пятый! Его голос! Я просыпаюсь, хочу вскочить, но врезаюсь во что-то твёрдое и отлетаю обратно на матрац. — Пусти! Пусти, скотина! С-с-сука, пусти меня! Стараюсь вырваться, рвануться куда-то в сторону, но рука Пятого запирает мне шею и не пускает. Под челюсть давит острое, тонкое — заточка. Я дрыгаю ногами, молочу руками наугад — хоть какую-то опору, лазейку… Руки у Пятого окаменели и я не могу разжать его захват. — Меня… подослали… тебя… опустить, шваль, — Пятый сипит, смеётся, ищет пятерней застёжку у себя на штанах. — Да не рыпайся ты так, тебе понравится! Сладкое наказание. Схххххх… — продолжает сдавливать меня, в глазах темнеет. — Отвали! Отвали, пас-с-скуда! Не смей! — Я отвалю малыш, — мерзко хихикает Пятый. — Когда ты будешь жадно сосать, как ребёнок сосёт титьку матери. Тогда я отвалю. В этой звериной, скользкой борьбе я делаю единственное возможное, чтобы мне не проткнули горло — хватаю зубами потное запястье. Рву в сторону, сжимаю челюсть, стискиваю зубами, давлю — хрустит, жжётся. Пятый верещит. Хватка слабнет. Мы падаем с кровати, клубком сцепляемся на полу, схватываемся. Заточка откатывается в сторону. На мгновение я оказываюсь сверху, изворачиваюсь из-под окровавленных рук, и тараню его лбом в нос. Пятый кричит, зажимает одной рукой лицо, а в второй бьет меня наотмашь в скулу. Я отлетаю, бьюсь затылком о ножку чьей-то кровати. В расплывающийся фокус взгляда попадает заточка. Отползаю, отпихиваюсь от матерящегося Пятого, к оружию. Цепляю пальцами пластиковую рукоять, и в следующую секунду мне на шею набрасывают скрученную простыню. Тянут на себя. — Мр-ра-азь… — я хриплю, стараюсь схватить ртом хоть немного воздуха, но кадык сдавливает стальным обручем. Перед глазами плывёт. Последним усилием я втискиваю свободную руку между челюстью и простыней, тяну в сторону, всем весом наваливаюсь, заставляю Пятого завалиться на меня. Удар вышибает остатки кислорода из лёгких. Я наугад мечу заточкой себе за спину. — Гнидааа! Гнида!!! А-а-а-а!!! — он верещит на высокой ноте. Мне на затылок, на шею льет тёплым. Пятый сползает с меня, хнычет, воет. Выкручиваюсь, дрыгаясь как лягушонок, кое-как встаю, оборачиваюсь. Из-под брови у него торчит рукоятка заточки. Лицо в крови, в сукровице. Пятый, стоя на коленях, мычит что-то нечленораздельное, кряхтит. Он сучит ногами, пытается подняться и отковылять к двери. Шатаясь, встаёт, поворачивается ко мне спиной. Вдыхаю пропитанный потом и кровью спёртый воздух, чувствую, как зверею. Адреналин и боль перемыкают что-то в моей голове- там щёлкает, искрится. Мир замедляется на мгновение, а потом сжимается до узкой щёлочки и разгоняется. Я запрыгиваю на спину Пятому, луплю локтем в жилистую шею. Он делает неосторожный шаг в сторону, нога у него подгибается, и он кулем летит лицом в пол. Мгновенный чавкающий звук. Рукоятка, встретившись с полом, заходит до конца, погружаясь в кроваво-мясную кашу. Я обхватываю тяжелую башку ладонями и до отупления луплю её об пол. Пятый умер быстрее, чем за секунду. Короткая судорога — вот и всё. Тишина оглушает меня. Никто не движется. Кажется, что даже не дышит. Я ищу взглядом чьи-то глаза, но натыкаюсь только на плотно зажмуренные веки. — Р-ребят, — звук собственного голоса вводит мне в секундный ступор. Ёжусь. Пытаюсь отдышаться и наглотаться плотного воздуха. — Я выход нашёл. Окно. В кабинете у главврача. Меня за это… За это. Глаза давит непрошеным и солёным. Я глотаю слёзы. — Ну… В общем. Можно сбежать. Отсюда. Молчание. — Вы чего? Чего лежите-то?! Говорю же: выход! Окно! Думаете, вру?! Врал бы — за мной не прислали бы это! — я зло пинаю босой ногой труп. — Да пошёл ты… — Что?! Кто?! Кто это сказал, бляди?! Бляди трусливые, кто?! — Нас же тут всех… Из-за тебя. Скотина. — И ты лежать будешь, да?! Ждать?! Ждать, сука, пока тебя за задницу возьмут?! — Может… — к разговору подключается кто-то третий. Тихий и неуверенный. Говорит так, что его еле слышно. — Может, простят? Мы ж ничего… Никуда. — Может. Всё может. Я зверею. — Да вы чего?! Сами же сказали, что трупы! Что теряете? Кого боитесь?! Мир есть — я видел! Это же я — Четырнадцатый! Кто-то делает вид, что храпит. — Как Двадцать Восьмую! Как Шестьсот Двадцатого! Всех порешат и разбираться не будут! Это же Загон! Даже не отвечают. Я облизываю потрескавшиеся губы. Вдыхаю. — Ладно, — говорю медленно, взвешиваю слова. — Хотите здесь остаться и сдохнуть — пожалуйста. Подыхайте. Как говно. Я вам не попутчик. Чао-какао, пацаны. Я пячусь к выходу, скольжу по красному босыми ногами и убегаю, убегаю из проклятого барака, со всех ног. Кроме меня, эта мысль в голову никому не пришла. В спину мне только сосредоточенное и притворное сопение полусотни сокурсников Я вылетаю в белоснежный коридор, разворачиваюсь в сторону лифта и разгоняюсь. Пространство вокруг меня смазывается, скачет, в ушах свистит. Моя ладонь вбивает кнопку вызова. Для верности я жму ещё несколько раз, размазывая на панели кровь Пятого. К горлу подступает кислое и я стараюсь перебороть тошноту и мандраж. Меня колотит и трясёт. Наконец, лифт приходит, мелодично пискнув и гостеприимно распахнув передо мной свои двери. Я запрыгиваю в него и бью наобум по всем кнопкам сразу. Говорят, что в Загоне есть Тайный Этаж, и если зажать всю панель разом, то лифт привезёт тебя туда. Если этого уровня нет, то мне хана. Боль в боку заставляет меня согнуться. Меня всё ещё мутит. Я стараюсь сосредоточиться хоть на чем-то, остановить взгляд на какой-то мелочи, чтобы успокоить мысли, но идеально белый пол держит на себе только красные отпечатки и льющийся с меня пот. Все полы в Загоне влагостойкие, чтобы было легче отмывать. Лифт неожиданно тормозит, матовые двери отъезжают в сторону и выпускают меня в очередной коридор. Я не сразу понимаю, где нахожусь, оглядываюсь по сторонам, надеясь обнаружить что-то, что отличало бы этот уровень от десятка одинаковых, но это единственное — номер этажа: шестой. Отлично! Так. Так-так-так! В какую сторону здесь был лазарет? Страх подстегивает меня, заставляя бежать, перепрыгивать через ступеньки, не обращать внимания на боль и усталость. И на очевидное тоже. На двух уровнях я не встретил ни одного вожатого или инструктора. Удача! Наконец, нужная дверь. Я отталкиваю её в сторону, проношусь через лабораторию, мимо сонных и равнодушных пациентов, которым вроде бы всё равно на меня. И ладно! Дверь в кабинет главврача не заблокирована. Ещё немного — и свобода! Леса, горы, озёра! Свобода! От сладкого предвкушения на моём лице расплывается глупая улыбка, от которой ноют скулы. Позабыв обо всём на свете, я жму на кнопку открытия дверей и, не дождавшись лишнего мгновения, пока зажжётся свет, ныряю в полутьму кабинета. Свет в комнате ослепителен. От него режет глазные яблоки, смазывает зрение. Но даже через слёзное марево я вижу их — Богов. Чёрные балахоны, высокие сапоги, пустые чёрные глазницы. Аресы, Зевсы, Юпитеры, Посейдоны — все мраморно белые и застывшие — смотрят на меня. За их спинами — там, где должен быть мой лес и мои горы — спящий барак с трупом Пятого в луже собственной крови. Это не окно. Это панорамный экран. Идиотская улыбка сползает с моего лица. Главный Инструктор нацеливает на меня свои провалы, тянет в свою тьму под маской. — Похвальное рвение, — усталым баритоном говорит он. — Но бесполезное. Отсюда нет выхода. Я открываю рот, шлепаю губами, как рыба. Мне не хватает воздуха, не хватает одного сердца, чтобы гнать по венам-артериям застывшую и сжиженную кровь. Инструктор не собирается ждать, пока я выдавлю из себя хоть что-то. Он делает движение рукой — и мне на голову набрасывают мешок. Мир глохнет и слепнет.
