Чаровник

      У Раду тонкие, изящные, почти девичьи черты лица. У него яркие и очень глубокие голубые глаза. Фёдор любит говорить, что они самоцветные, сапфировые и похожи на безбрежное, бездонное, бесконечное море. Раду помнит море, помнит, как шумят волны, и эти воспоминания вызывают у него теплую улыбку. Честно говоря, он не знает, что его здесь больше радует: пейзажи Мармары или Фёдор. Наверное, Фёдор. Потому что он ему не кажется. Потому что он волшебный. Потому что он одним своим взглядом околдовал его. Или наоборот? Обоюдно.       Фёдор любит брать его лицо в свои ладони и вглядываться в его черные зрачки, в которых почему-то всегда пляшут бесенята. Раду нравится ощущать тепло и мягкость его бледных тонких рук, его такую вот своеобразную заботу.       У Раду шелковистые черные волосы, которые падают ниже плеч и постоянно лезут ему в лицо. Федя утверждает, что они немного вьются и щекочутся. Федя любит перебирать мягкие эбонитовые пряди, когда голова Раду покоится у него на коленях. В такие моменты Раду доверчиво улыбается и закрывает глаза, наслаждаясь нежностью Басманова. Ему кажется, что не существует ничего, кроме лесной поляны, мягкого солнечного света и Фединых рук. Дракула устраивается поудобнее, по-кошачьи ластясь к бывшему опричнику.       — И откуда ко мне диво такое явилось? — ласково спрашивает Фёдор Алексеевич, с щемящей нежностью глядя на любимого.       Раду пожимает плечами и тянется к перу и пергаменту — его единственному способу общаться. Раду немой. Он пишет какую-то очаровательную версию своего появления в отшельнической жизни Феди, и не потому что хочет, чтобы ответ выглядел мило. Просто Раду практически ничего не помнит с того момента, как сказал Мехмеду, что уходит от него. На месте тех событий только липкий страх, боль и полузабытое звучание собственного голоса. Дракула не знает, какой бог привел его к Басманову или Басманова к нему, и бог ли это был вообще. Иной раз ему кажется, что это Феденька — бог. Добрый бог, который помогает обездоленным.       А как ещё объяснить то, что на заполненной людьми паперти Федя подошел именно к нему?       — Эй, соколик, посмотри на меня, — мягко, без тени насмешки сказал он тогда.       Дракула робко поднял на него свои лучистые глаза и доверчиво улыбнулся.       — Как звать тебя, добрый молодец? — спросил Басманов, украдкой любуясь прекрасным юношей. Раду не ответил, лишь печально опустил тут же потухший взгляд.       — Так ты немой… — мужчина понимающе кивнул, но в его голосе не было ни капли презрения, и протянул Дракуле руку. — Пойдём со мной.       Раду отчего-то впервые не испугался незнакомого человека, не отшатнулся, а сжал протянутую ладонь, оказавшуюся очень мягкой и теплой, и не отпускал всю дорогу до самой Фединой избушки, запрятанной в чаще бескрайнего леса.       — По-нашему разумеешь. Может, и писать можешь? — Фёдор протянул ему бумагу и перо. Раду нахмурился и отрицательно покачал головой.       — Наживное, — Басманов бережно похлопал его по плечу. — Так как тебя звать?       — "Раду", — написал валах аккуратными латинскими буквами.       — Фёдор, — мужчина пропустил его в дом. — Не стесняйся, проходи.

***

      Как оказалось, они оба беглецы. Раду сбежал от разгневанного Мехмеда, Фёдор от не менее разгневанного царя. Фёдор не боялся погони, царских ищеек. Фёдор не боялся ничего. Раду же затравленно оглядывался, вздрагивал на каждый шорох или скрип, судорожно вжимаясь в стену. Басманов в такие минуты молча обнимал его, позволяя склонить голову себе на плечо и закрыть глаза.       — Что за беда в твоей жизни приключилась, что тебе так боязно? — мягко, по-отечески спрашивал он. Раду вместо ответа принимался мотать головой и прятать лицо в его волосах. Бывший опричник ласково гладил его по голове, шептал что-то. И Дракула успокаивался, расслаблялся в объятиях Федора. Дракула доверял ему. С Феденькой ему было хорошо и покойно. Феденька, верно, и был счастьем и покоем. Его Феденька.

***

      Однажды Раду протянул Феде мелко исписанный лист и сел у его ног, преданно глядя в глаза.       — Ты чего? — не понял Басманов, но пергамент взял и стал читать, водя изящным пальцем по неровным строчкам.       — Почему он так поступил? — спросил Фёдор, глядя на своего гостя. Раду забрал у него бумагу и быстро накарябал на обратной стороне: «Я разбил ему сердце».       — А он тебе, как я посмотрю, — Басманов нахмурился, перечитал строки про Сфрандзи, затем опустил взгляд на последнюю, резко распахнул мягкие ресницы, выронил лист.       — Ласковый мой, нежный, — он сел рядом с Дракулой и обнял его за плечи, обжигая дыханием левое ухо и шею. — Ты мне с первого взгляда полюбился. Красавец ты мой, принц иноземный. Раду…

***

      «А что ты делаешь?» — было написано на кусочке бересты, который испуганный валах робко протягивал склонившемуся над котлом Басманову.       — Колдую, — добродушно отозвался Фёдор, кидая в варево какие-то странно пахнущие листья. «Зачем?» — последовал вполне ожидаемый им вопрос.       — Голос вернуть тебе хочу, ясный мой Раду, — бывший опричник мягко погладил Дракулу по щеке. Тот улыбнулся, немного смутился и нерешительно обнял возлюбленного, затем снова потянулся к перу. «Ты хороший», — написал валах. Басманов тепло и открыто улыбнулся, целуя его в затылок.       Он много раз отчаянно пытался вернуть Раду возможность говорить. Феденька всех знакомых знахарей обошел, много книг изучил, лишь бы его Раду вновь заговорил. Каждая неудача подкашивала Фёдора, заставляла терять его веру в любые силы и самого себя. Валах тогда брал любимого за руку, прижимал к собственному сердцу и протягивал очередной лист с нежным восточным признанием. Федя слабо улыбался и целовал тонкие пальцы валаха, затем читал строки, написанные любимой рукой, пока воодушевленный его одобрением Раду складывал еще одно лучащееся сердечным теплом послание.       Вот и сейчас он пишет что-то похожее. Что-то, что заставит Федю улыбнуться и поцеловать бледные хрупкие пальцы и запястья Дракулы, а затем коснуться поцелуем и уст.       — Что за дивные вещи ты пишешь? — спрашивает Басманов. — Что за Симорг?       «Птица счастья. Ты моя птица счастья», — следует ответ.       — Нежный ты… А… я еще одно заклинание нашел. Оно наверняка поможет, я уверен, — Басманов мечтательно улыбается. — Наконец голос твой сладкий услышу, который султан заморский украл.       Раду счастливо кивает и льнет к возлюбленному. Федор треплет его волосы и нетерпеливо целует, прижимая к себе. Они возвращаются в дом, Басманов вновь берется за зелье, листает старый кожаный том, ища нужный заговор. Раду смотрит на него из-за какой-то книги и незаметно повторяет движения его рук, которые кажутся валаху частью этого древнего обряда. Дракула вглядывается в угол с котлом, в склонившегося Фёдора, вслушивается в его тихое бормотание и шелест страниц. Раду одними губами произносит: «Чаровник». Федор очаровал его и забрал его кошмары. Феденька… колдун с добрым сердцем.       — Пей, — Фёдор протягивает ему зелье. — Пей, мой хороший.       Раду послушно берет кубок обеими руками и медленно выпивает жидкость, пока Басманов шепчет какие-то странные звучные слова на непонятном языке.       — Поможет. Должно помочь, — бывший опричник забирает у возлюбленного сосуд и обнимает. — Утро вечера мудренее. Пойдем почивать.

***

      — Доброе утро, — Федор невесомо гладит его по изящной спине. Раду открывает рот, чтобы ответить, но с его тонких рубиновых губ не срывается ни звука.       — Не помогло… — горько произносит Басманов, опускает взгляд и до крови закусывает губу. — Опять…       А затем вдруг крепко прижимает Раду к себе, до синяков сжимая тонкие плечи любимого, когда слышит робкое:       — Феденька…       И уже более уверенное:       — Я люблю тебя.