Маски

      Это глупо. Больно. Невыносимо.       Глядеть в зеркало, видя совсем не себя. Он сам не знал, собственно говоря, а кто он. Кого он должен видеть в зеркале? Там, в отражении?       Куробу Кайто? Но эта жизнь не принадлежит ему. Даже Аоко — друг Кайто, весёлого мальчугана. Тому всегда весело, ведь он отличный друг для всех.       Кайто — тот, кому не нужно так рьяно думать о будущем. Зачем? И так знает, что станет лучшим фокусником, нужно просто идти вперёд и не сдаваться. И однажды превзойти отца.       Кайто Кид? Едва ли. Кид сильнее его, может больше. Пусть даже альтер эго, пусть лишь одна из важных масок. Но Кид — не он.       Ты недооцениваешь себя.       Кудо Шиничи. Жизнь, частично которую он крал. Не мог не красть, глядя в пронзительные голубые глаза, наполненные гневом. Не мог не дрожать перед взглядом настоящего Шиничи, поджимающего недовольно губы и играющего роль маленького мальчика. Зло провожающим взглядом, когда Соноко пытается оставить наедине Шиничи и Ран.       Маски. Всё это лишь маски. И Кид, и Куроба, и Кудо. Маски, что обрели жизнь и теперь мешаются. Не отпускают никуда, преследуя везде и пытаясь что-то сделать.       Странно поднимать глаза и видеть Шиничи в отражении. Взгляд наполнен горечью и пониманием, а губы вновь поджаты, пусть и по иной причине.       Я не жалею тебя. Конечно-конечно.       И мысли. Мысли-мысли-мысли. Кому что принадлежит? Что из этого хаоса Шиничи? Кид? Куроба? Сложно различить их, разделить, вырвать из себя.       Руки сами тянутся задрать юбку, пока чёртов моралист давит слишком правильными мыслями под смешок третьего. Ноги хотят идти на место преступления, пока вор шипит, совсем как кот, цепляясь за Куробу. Тот тоже недоволен: ему хватает инспектора Накамори, больше полиции ему не нужно.       А ему, ему, ему как прикажете жить в этом хаосе?       Весь его мир — бесконечные маски, пусть даже выделяются только эти трое. С желанием Сузуки надрать вору чего-нибудь он справляется. С инспектором — тоже. Даже Аоко ничего сказать не может, хоть иногда и пытается сговориться с Ран.       Только эти трое ему не подвластны, потому что слишком часто используются.       Каждая маска оставляет отпечаток в душе — любая личность, что он примеряет. Но на большинство плевать, они — бумажный мусор. Полежат, полежат, рассыпятся в пыль. Яркость чужих эмоций угасает, совсем как выцветают чернила на чеках.       И только эта троица вечна, иногда прорываясь в его сны. Там Кид тепло обнимает его, пытаясь закутать в плащ. Кайто травит бесконечные байки, выученные уже наизусть. И Шиничи. Тот смотрит, смотрит, смотрит.       С жалостью, с нежностью, с благодарностью. Глупый детектив, зачем так смотреть?       Потому что...       Заткнись.       Ш-ш-ш, не злись на него.       Заткнись.       Плохо. Ему физически плохо, ибо не понимает, что с этим делать. Это его чувства, не масок.       Но зачем ему жалеть себя? Он — лишь безымянный человек. Ничего нет, только маски с жизнями. В которые не хочется вмешиваться, которые не хочется красть.       Это не его. Не его, не его, не его.       Не его жизни. Не его чувства. Он же не может любить себя, верно? Не имеет такого права.       Ш-ш-ш, не плачь.       Он не плачет. Зачем? Повода для этого нет. Нет горько-солёной жидкости, обжигающей губы и щёки, располосывающей раны на душе. Совсем-совсем нет, правда. Это не гордость, совершенно точно.       Дурак.       Есть немного. Или не немного. Непонятно. Неважно.       Ты слишком одинок.       Заткнись. Какая разница? К кому можно пойти с таким? С вором и детективом, который ему не светит.       Плевать. Воображаемые руки сами тянутся за Шиничи, прижимая его к себе, пока реальные обхватывают пустоту.       Горько, очень горько. И даже неощутимое тепло рук Кайто и Кида вокруг ни капли не спасает.       Маски-то правы: он одинок, слишком одинок. Запутался в себе, заигрался в великого актёра. Что толку вживаться в чужие жизни, если они потом не уходят из головы, тщетно пытаясь заполнить пустоту?       И что с этим делать — непонятно ни капли.       Позволь помочь...       Заткнись, сам себе помочь не можешь.       Уж кто бы говорил.       От слов веет насмешкой, но Кид прав. Но думать об этом тоже не хочется. Тот всегда прав, противная маска.       Пора бы сказать, Мейтантей.       Э?       Сказать о чём? Что происходит?       Паника поднимается изнутри, мешая рационально думать. Что сделал Шиничи? Когда?       Думаешь? Знаю.       И даже Кайто странно усмехается, будто и правда что-то зная. Он это чувствует, эту совершенно отвратительную и напрягающую усмешку на губах маски.       Прости.       За что?       Я позвонил настоящему Шиничи.       Что?       Что-что-что?       Хэй, это его жизнь! Какого чёрта творят маски-личности?..       Он... совсем сошёл с ума от одиночества?       Вина Шиничи горчит хуже... чёрт его знает чего. Нет такого, даже самое горькое из еды не сравнится с этим.       Горечь на губах, в глазах, в душе. Совсем как тайные слёзы, которые необходимо прятать даже от себя.       Зачем, Шиничи? Зачем? Ты правда думал, что так лучше? Лучше быть обнажённым перед тем, кто не поймёт?        — Пойму, — знакомый голос врывается откуда-то снаружи, из реального мира. Вытаскивает из пучины сознания, в котором слишком хорошо тонется одному.       Конан. Или настоящий Шиничи. Всё же здесь. Зачем?       Интересно, насколько он жалок? Вот такой — сломленный, бьющийся в паутине сомнений.       Один со своими тараканами в голове, от которых легко не избавиться. Потерявший себя среди бесконечной игры. Даже не знающий, кто он и что ему на самом деле нужно.       Жалок же, верно?       Голос не слушается, хотя прогнать хочется. Подальше, чтобы не жалел.       Он не жалеет. Он понимает.       Понимает? Сомнения вновь гложат, как крысы косточки. Разве тот может понять?        — Могу, — тихо соглашается Конан, притягивая слабыми ручками к себе, укладывая голову на своё хрупкое плечо.       Маленькое, неудобное и вообще костлявое до невозможности, но отчего-то до ужаса уютное. Мир словно издевается над ним, даря успокоение в виде соперника.       Конан больше ничего не говорит и не делает. Но это и хорошо, возможно, и впрямь понимает.       Хэй, Шиничи. Кто я? Как ты думаешь?       Есть ли в этом мире место для такого человека?        — Есть, — уверенно шепчет тот, прижимаясь тёплой, по-настоящему тёплой щекой. — А если и нет, то я его создам.       Самоуверенный. Как всегда. Возможно, даже слишком.       Но почему-то это сейчас ровно то, что нужно. Желание довериться, хоть самую малость опереться, непреодолимо.       Так кто же он? Вопрос, на который однажды он ответит. А сейчас... А сейчас впервые можно поплакать открыто.