Хозяин леса

       — Эх ты, пропащий пьянчуга! Третий день в кабаке; и как столько лезет в тебя? Золотишком, гляжу, не обижен.        — А, брат, это ты? Вернулся из лесу? Ну, как охота? Много ли ягод, грибов?        — Грибы подождут. Ты вот лучше мне расскажи: про что это город гудит, как встревоженный улей? Какая беда приключилась?        — Гляди-ка! А как про меня и кабак — нашел, значит, время дознаться! А беда вот какая: мой старый товарищ, сын городского главы — ты помнишь его? — в кладбищенской вздернут часовне! Висит там, болтается под потолком и смердит как собака. И снять — все пытались — не может никто: веревка им руки-то жжет, и не разрезать ее…        — Ах, страсти какие! И что ж за тать-чародей такое посмел сотворить на земле освящённой?        — Так дело и в том, что проклята эта земля. Ты разве не слышал тех сплетен, что старухи на рынке пускали?        — Что дел мне до бабской пустой болтовни?        — Э, нет, брат, то болтовня не пустая. Так вот — говорят все про женщину. В белом. Бледная — жуть! И светится вся. Ночами приходит с погоста, особливо при полной луне. Пугает прохожих, все более — пьяниц, к кому в окна скребется, у кого душит кур и собак…        — Ну, призрак… Вот диво-то! Тьфу! Их сколько уже изводили! Всего и забот — священник, пара смелых ребят, чтоб найти, откопать да в костер бросить кости.        — Коли было б так просто, ужель б до смертоубийства дошло?.. Трактирщик, вина! Ты, брат, слушай, что я расскажу; мне сказывал мельник…        — Он сестренку на днях схоронил. Жаль! Хорошая девка была…        — Так вот. По вечеру, кончив дела, отправился он на погост — цветов принести, крест дубовый ей справить аль камень надгробный какой, чтоб память нескоро с землею сравнялась. А время летит за работой, сам знаешь, мгновенно… Опомнился — уж потемнело; ни звезд не видать, ни луны. И холодом тянет, и сыростью, будто с болота. И страх накатил, да такой, что ни закричать, ни удрать. И видит — из старой часовни (той, где ныне покойник висит), прям из стены выплывает та самая девушка, призрак. Верней, и не девушка вовсе: в жутких лохмотьях, волосы дыбом, кривые клыки, злой оскал, «Убийцы!» кричит, мол, «Убийцы! Гореть вам в аду!». И плывет над землей, аккурат к населенным кварталам… Домой он вернулся под утро. Седым. Тогда же в той самой часовне повешенного и нашли. А дальше рассказ без вина не пойдет.        — Так плохо, смешно или страшно?        — Не слыхал ничего ты о том, что ж с сестрою мельника сталось?        — Мне слушать невмоготу пустой бабий трёп!        — И опять ты не прав — не все разговоры без смысла. Она от отчаяния и от стыда на себя наложила руки. В петлю полезла, бедняжка.        — И от чего?        — Расскажу всё, что слышал, а верить иль нет — сам решай. Виноват в этом, мол, именно тот удалец, что болтается нынче в петле в старой церкви. Он со своими друзьями, развеселой компанией — завсегдатай местных трактиров… Был. Помнишь, может, его: нравом гордым, смелостью, статью, красою покорил погубил он немало наивных, невинных красавиц. На его же беду, та, что последней была, простить не смогла ни себе, ни ему… Уж не её ль это мстительных дух?..        — Нет, душа ее зла не держит на тех, кто в могилу ее завел. Пусть вход в Рай и закрыт, обрела она место средь духов лесных, духов чистых, не ищущих мести. Ваш озлобленный призрак же — порождение сил колдовских. Ведьма, поднятая из могилы, дабы суд свой вершить, заодно покарать тех, кто в могилу ее и загнал.       — Э-э, да ты, видно, пьян! Что ты несешь? Ведьмы, духи, возмездие… Пойдем-ка домо… Погоди! Ты не пил вовсе! Ясный взгляд, твёрдый голос… Может, болен? Или ты всё всерьез говорил?        — Одичал я в лесу, одичал. С ведьмами снюхался, с нечистью, что там — с самим Сатаной! И не деньги прельстили меня, и не то чтобы власть… Знаешь, лес наш теперь заповедный. Негласно. Не будет хода туда никому, кто затеет, замыслит ли злое ко всякому, кто населяет его. И тем самым я тайны храню и покой тех, кому дал я слово служить, присягнул. А награда за то мне — удача, знания древние, сила, какой и не снилось тебе. Много крови на мне, не таюсь, но хуже стократ жизнь былая моя, которой уж был сыт по горло: пьянство, похоть и ложь, неверные жёны, товарищи, что предают, лишь завидев золота блеск. Лес же зла не несёт по сути своей, лишь может скрывать; но тут что называем мы злом… Не проповедник и не пророк я, но люди — вот высшее зло, пострашней и геены огненной, и адских котлов. К Свету выбрав свой путь, вы на этом пути отреклись от всего, что людьми сохранило бы вас; но деяния свои все ж упорно зовете вы благом. Благом, как говорится… Своим благом себе вы построили ад! Оглянись! Города, гниющие заживо от пороков, смертельно больны; мор, нищета и война! В Рай всем попасть бы! И за мнимый тот рай все готовы идти по голо́вам, убивать как тела, так и души, спотыкаться и падать в зловонную грязь, а за горсть золотых прощение купив и отчистив и водрузив на пропащие головы нимб, снова в Царство Небесное лезут! Много крови на мне, но средь всего, что творится в наш век, неправого покарать, отомстить — не такое уж зло, как я посужу. И места мне более нет среди вас; жизнь и душу свою посвятив тому, что вы тёмным и злым окрестили, я отрекся от всех и всего: от прошлого, имени, брата… Хозяином Леса я стал, ныне братья и слуги мои — звери да птицы да духи лесные. Что ж, прощай и прости, пей и пой, спи спокойно, пока еще можешь. Скоро зима… Коль увижусь с кем снова, встреча эта вряд ли столь мирной окажется. Впрочем, как знать…