Делирий

Мирон уже взрослый дядька, но у Мирона нет дома в том смысле, в котором его принято ощущать на уровне сердечной подкорки. Есть крыша над головой, выстраданный-вымученный кокон комфорта, пелена спокойствия и защиты, но пустота и одиночество не способны ждать его с поездок и концертов, а даже если и ждут, то какой в них тогда смысл? Пустота не будет пустотой, а одиночество — одиночеством, хотя и останется неприятный осадок грусти на бесплотной душе — тяжелый, болезненный, тоскливый. Моменты короткого вдохновения плодотворны, но невероятно редки. Как внезапные всполохи белого лучистого света в черной бездне, они ярки, притягательны, спасительны. Только в них хочется жить и творить, а не просто существовать в гордом одиночестве собственной вселенной, полной таких же потерянных серых существ, лишь внешне оставшихся похожими на людей. Это наркотик, по-настоящему страшный и опасный наркотик, который не сделаешь и не купишь, не найдешь — он сам найдет тебя, загибающегося в ужасающей ломке ради призрачной надежды на новую дозу. Отвратительно признаваться самому себе, но это, кажется, и значит пресловутое жить, вот только нет в этом ничего радужного. Мирон зависим от кратковременных вспышек активности мозга, способных вырвать его на несколько часов, дней, если повезет, из собственного ада неприятия окружающей действительности, из собственного делирия. Сейчас это выглядит ненормальным, неправильным — куда более, чем все его нынешнее существо, — другое положение вещей кощунственно и ложно; не верится, что раньше все было иначе. Мирон не скажет наверняка, но, кажется, все началось около двух лет назад.

well you only need a light then it’s burning low only miss the sun when it starts to snow

Он не помнит, как заснул. Всего короткое, мимолетное мгновение назад он сидел в кресле в пустой квартире, утонувшей в соцветии серых оттенков безысходности, выжидая сам не зная чего. Мир застыл в унылом однообразии изображений, слов, новостей. Стрелки часов словно по инерции чертили круги на гладкой поверхности циферблата, беспристрастно отсчитывая срок его лишенной всякого смысла жизни. Звуки давно покинули его одинокое обиталище, не в силах пробить вакуум отрешенности. Седые пылинки — немые безрадостные свидетели его пародии на полноценную жизнь — застыли в воздухе серебряной крошкой, осколками поблекших эмоций. Все до безумства правильно, аккуратно, идеально, но вместе с тем так оскорбительно, так скучно, так нереально. Сам он кажется себе бесплотной тенью, лишенной чувств, прошлого и будущего, способной лишь на жалкое пребывание в сознании в пределах четырех углов. Хотелось встать, выйти, размяться, вдохнуть полной грудью, но все тело точно налилось свинцом, отяжелело так, что невозможно было пошевелить и пальцем. Было больно. Одиноко. Он не помнит, что ему снилось, но отчего-то уверен, это знание не облегчит его душу. Он блуждал по закоулкам памяти, ведясь на ее хитрые, жестокие уловки, вспоминая. Ему не больно — разве может нечто столь приятное, нечто столь теплое в сердце причинять боль? Образы, картинки давно минувших дней уже не так ярки и красочны, как были, фантазия безбожно извратила их в угоду потаенным в груди желаниям, но до сих пор они помогают держаться, не дают окончательно сорваться в бездну. Реальность бесчеловечна, она с великим удовольствием калечит души и судьбы руками их обладателей, но Мирон вряд ли когда-то признает, что сам повинен в своем нынешнем существовании без единого намека на жизнь. Сама мысль об этом чудовищна. Невозможно назвать ошибкой то, что он чувствовал, к чему стремится теперь. Память обманчива, но даже она не в силах стереть первозданный вид смысла продолжать дышать, продолжать ждать. Мирон просыпается, ослепленной внезапной вспышкой яркого света. Он жмурится, трет кулаками глаза. Золотые пылинки все еще на месте, но что-то — неуловимое, легкое, невесомое — изменилось. Мужчина по прежнему сидит в кресле, но чувствует себя отдохнувшим и полным сил, чего не бывало уже достаточно давно. Он сладко потягивается, с удовольствием слушая, как с тихими хлопками лопаются пузырьки воздуха в суставах. От прежней апатии не осталось и следа. Комната тонет в океане жидкого золота. За окном солнце царапает плоские крыши многоэтажек, цепляется за горизонт и взрывается всполохами желтого и красного, утопая в оранжевых огненных небесах. Подсвеченные облака громоздятся причудливыми скульптурами и сооружениями, диковинными арками, садами, аллеями, парками… Зрелище восхищает своими масштабами и красотой. Мирон встает, плед бесшумно оседает с его коленей на пол, и мужчина наконец понимает, что именно изменилось в его скромном тихом мирке. Сквозь приоткрытую форточку в комнату врывается легкий вечерний ветерок, и золотые пылинки танцуют на фоне мебели и стен. Автомобили проносятся по дороге, взрыхляя зыбкую вечернюю тишину ревом моторов, скрипят уличные качели, шелестят листья, все поет и смеется, все живет. С кухни доносится легкий аромат свежесваренного кофе, и Мирон, ступая голыми пятками по паркету, идет, ведомый запахом и бьющимся в предвкушении сердцем. Ему тепло и радостно, по-настоящему радостно, он не помнит себя до пробуждения и окончательно забывает обо всем, видя у плиты знакомую фигуру. Мир переливается тысячами разных оттенков, но в глазах не рябит. Ничто более не кажется таким значительным, таким страшным, таким важным. — Ты вернулся.

staring at the bottom of your glass hoping one day you make your dream last but dreams come slow and they go so fast

Когда-то давно, кажется, в совершенно иной жизни, все было иначе, да и сама жизнь не зависела от вдохновения — оно было рядом и шло с ней бок о бок на правах доверенного партнера, а не поджимало ее под себя, заставляя бояться и страдать. Человек слаб в своих пристрастиях и привычках, каким бы сильным они ни делали его. Возведенные в абсолют, превращенные в идола, очеловеченные, они не более, чем бомба замедленного действия, полная серых красок. У Мирона она рванула уже давно. То, что началось, как ни к чему не обязывающая интрижка, не сломало его, но перевернуло весь мир с ног на голову, заставило перейти все мыслимые и немыслимые рубиконы принципов, дать источнику изобилия своей жизни лицо и имя только для того, чтобы с разбегу прыгнуть в пустоту и глухоту ощущений. Нервные окончания вырезаны, заменены на импланты, приводимые в работу редко, но метко. Это ранило бы, помни Мирон о нем. Ад собственного разума страшен, но не настолько, чтобы отказаться от бьющегося сердца. Мирон представлял себе это сотню раз, но ни одна фантазия не сравнится с ощущением подлинного восторга, когда Денис поворачивается к нему лицом, улыбается тепло и ласково и падает в раскинутые руки, утыкается в плечо и тихо-тихо смеется. Феерия эмоций накрывает с головой, кровь шумит в ушах, и время останавливается вновь. Мирон хочет всю жизнь простоять вот так, и это спонтанное, иррациональное желание не кажется неправильным. — Я больше не уйду. Они пьют кофе, сидя на кухне, закатное солнце играет лучами на стеклянной поверхности столешницы, Денис непринужденно рассказывает о Риге. Мирон почти не слушает его, но понимает все сказанное, улыбается, любуется. Денис совершенно не изменился — все тот же самоуверенный, дерзкий и до одури красивый мальчишка. Мирон ловит каждый его звук, каждый жест, выжигая эти мгновения на подкорке памяти каленым железом, и чувствует себя самым счастливым человеком в целом мире. Люди понимают ценность через потерю, но он сумел все исправить, сумел вернуть то, что так кропотливо, так долго и мучительно строил в себе, и теперь уже точно не потеряет никогда. Принадлежать друг другу так же естественно, как дышать. Денис, образ его вдохновения, его смысл жизни, пришел, чтобы спасти его от самого себя, и он больше не уйдет.

you see him when you close your eyes maybe one day you’ll understand why everything you touch surely dies

Знакомы они были так, шапочно, хотя и бывали друг у друга на концертах и имели общий круг общения. Буйство на баттле продолжилось буйством в баре и буйством в постели, такое внезапное в своей правильности, установившей между ними непонятые отношения, слегка вышедшие за рамки дружбы с привилегиями. Бог создал землю за семь дней; Денис создал Мирону целый новый мир за месяц, и Мирон искренне, всем сердцем верил с самого первого дня, с первого взгляда, с первой секунды, что этот мир вполне можно поделить на два. Новая вселенная удивляла глубиной цветов и красок, смелыми решениями, свежими идеями, новыми мыслями и сочетаниями слов, фраз, предложений. Жизнь на короткую долю секунды потеряла смысл, чтобы обрести его вновь в многократном усилении, в сотнях новых вариаций и трактовок. Его новый мир столь величествен, столь прекрасен, столь необхватываем, но и столь же хрупок, столь же слаб — Мирон греет его в больших ладонях, пряча от чужих нападок, злобы, ото всех, но и боится прикоснуться по-настоящему, боится навредить. Он изучает его с любопытством биолога, с пристрастием философа, с пылкостью влюбленного старшеклассника. Он бережен и нежен, но что-то все равно ломается, и трещину в мироздании больше не заделать. Отчаяние стремительно врывается в сердце и ломает все на куски. Мирон боится, что сам виноват. Через месяц он еще раз перестраивает свой мир, сам, своими мечтами и ошибками, словно пытается определить, где, в какой момент он дал себе слабину, позволил чему-то столь трепетному, столь прекрасному исчезнуть. Он пытается копировать, по памяти восстанавливать все по крупицам, но налета идеальности, веры в полную идентичность хватает всего на несколько нещадно коротких минут. Когда Мирон признает, что не в силах восстановить свой идеал, его мир окончательно становится серым, пустым, одиноким, с проблесковыми огоньками беспощадной надежды, полубредовой мечты. Денис приходит на тихую ругань и глухой звон стали о паркет. У Мирона нет проблем с нервами, но руки все равно почему-то дрожат, никак не желая удержать нож. Длинная рана от угла до угла на ладони кровоточит контрастом к молочно-белой коже, а Мирон смотрит, но не видит, как кровь стекает по запястью и падает на пол. Его взгляд пуст и отрешен. Золотой вечер вдруг вспыхивает, входя в свою финальную стадию, и мир вокруг меркнет, тускнеет, умирает. Время тяжелым камнем падает на плечи, и он как будто вспоминает о чем-то очень важном. Мирон отрывает взгляд от раны на ладони и беспомощно смотрит в дверной проем, не имея ни малейшего понятия о том, что с ним происходит, болезненно щурится, и только тогда чувствует чужие горячие руки на своих локтях. Мужчина открывает глаза, но видит перед собой лишь обеспокоенное, взрезанное тревогой лицо Дениса. Его губы шевелятся, но Мирон не слышит слов. Пока Денис держит его ладонь под струей воды и обрабатывает рану, Мирон смотрит, как чужие пальцы ловко управляются с бинтом, и внезапно понимает, что именно он должен сделать. Мирон падает на пол и обнимает Дениса за ноги, утыкается лицом в колени и тихо-тихо шепчет слова извинений. Все, чего он касается, погибает, и он просит прощения за то, что позволил себе прикоснуться, позволил себе слабость, но Денис то ли не слышит его, то ли не хочет слышать; он смеется, но абсолютно беззлобно, тепло, правильно, и помогает ему подняться. — Ты здесь совсем не при чем, — говорит Денис, обнимая Мирона за плечи, и вечер снова становится золотым.

staring at the ceiling in the dark same old empty feeling in your heart cause love comes slow and it goes so fast

Мирон тренирует свою голову, и строчки встают в ровный ряд на тетрадном листе, но в них нет запала, нет огня, нет души. Ему лестно осознавать, что он достиг таких высот мастерства, когда мозг и сердце умеют слаженно работать порознь, однако от этой мысли не становится легче. Все разумные средства перепробованы, но ни смена обстановки, ни попытка переключиться на другое и других, ни вызов — даже не Славе, а самому себе — не приносят желаемых изменений. Мирон все так же зависим от прячущихся в непримечательных мелочах приходов вдохновения с именем и лицом его давнишней интрижки, и он ничего не может с этим поделать. Себя не обмануть даже при большом желании. Проходят недели, и почерк кривится сильнее, уже не скрывая истерии на подступах к сознанию, листы из тетрадей становятся невесомыми самолетиками, совершившими свой единственный полет до потолка. До баттла чуть больше двух недель, и Мирон не может заставить себя почувствовать хоть что-то — остатки его ощущений оседают на разбросанные по квартире самолетики пылью. Месяц кажется ему непреодолимой вечностью, но даже этого мало: именно месяц потребовался, чтобы взрастить чувство, и одно короткое мгновение, чтобы убить его. — То есть ты хочешь сказать, что вообще не готов к баттлу? — Денис удивленно смотрит на остатки черновиков. — Даже набросков нет? Заходящее солнце окрашивает листы самолетиков бронзой, вся комната теперь выглядит не жалким убежищем затворника, а своеобразным произведением искусства. Крылья исцелованы строчками неспетых песен, незачтенных стихов, невысказанных вслух мыслей. Черная размашистая вязь букв и черточек взбегает по бумажному фюзеляжу, очерчивает крылья. Мирон видит в ней отблески собственной слабости и без зазрения совести собирает все в мусорный мешок. — Есть общие идеи, какие-то зарисовки, но в голове, — отвечает он. До баттла почти неделя, и отчего-то Мирон уверен, что этого более, чем достаточно. Денис, однако, выражает беспокойство и неодобрительно хмурится, но решает оставить свои мысли при себе — Мирон для него все еще большая загадка, — так что он просто помогает убираться, не ведая, что этим приносит куда больше пользы. Мирон искоса смотрит на него, улыбается уголками губ, разрозненные фразы в его голове начинают вплетаться воедино складными стихами, и становится невообразимо, неописуемо легко и радостно. Упоительный восторг врывается в душу подобно смертоносному урагану, и пальцы сами тянутся к ручке. Забывая о об уборке, Мирон опускается в кресло с тетрадью в руке, раскрывает на середине и припадает к листам, взрезая их белоснежную чистоту тонкими ранками синих чернил. В золотом закате они выглядят черными. Денис оставляет мусорный пакет у двери и неслышно выходит на кухню, так же неслышно готовит очередную чашку кофе, неслышно ставит ее на стол рядом с Мироном, неслышно садится в кресло напротив, неслышно засыпает под скрип шариковой ручки и шелест испещренных буквами страниц. Образы яркой сумасшедшей канителью сменяют друг друга, Мирно не видит ничего вокруг. Момент долгожданного вдохновения сносит его, мужчина тонет, но не жалеет об этом, не сопротивляется. Его состояние, более близкое к состоянию психоза, ощущается самым естественным, самым правильным его состоянием, и это в самом деле так. Мирон сочиняет и не может остановиться, не хочет, потому что водоворот всевозможных эмоций захлестывает его с головой, утягивает в бездну красок и идей, которые только и ждут реализации. Хочется объять все и сразу, ловко, умело, гениально. Стремительный поток мыслей не утихает ни на секунду, ведь теперь в жизни Мирона — именно в жизни, а не в бесполезном существовании — все наладилось. Холодная неприступная крепость глухого отрешения взята даже без штурма одним-единственным человеком, таким хрупким и слабым, но сделавшим то, чего Мирон не смог сам. Здесь и сейчас Денис с ним, в доме. К рассвету Мирон чувствует себя до невозможного уставшим и счастливо засыпает в том же кресле, окутанный теплом и присутствием самого дорогого человека в своей жизни.

well you see him when you fall asleep never to touch and never to keep cause you loved him so much and you dive too deep

Все неумолимо меняется, и это то правило нового мира, которое Мирон так и не смог выучить. Сквозь пыльные занавеси продирается серый закат, и серебряные осколки вчерашнего буйства эмоций все так же без движения дрейфуют в застоявшемся воздухе. Мирон чувствует, что начинает задыхаться, и к горлу подступает болезненный ком непониманий и вопросов, которые никогда не слетят с его губ. Мир вокруг него все тот же — скучный, пустой, до боли в зубах одинокий. В нем нет места чудесам и красотам и нет места Денису. Мирон смотрит на рану, на запекшуюся кровь на тонкой коже и окончательно просыпается. На столике нет кружки с давно остывшим кофе, нож все так же валяется на полу на кухне, а самолетики и не думали покидать свои импровизированные аэродромы, предпочитая пылиться чужими мечтами. Дениса не было, как и золотого вечера, как не было тихих извинений и обещания никогда больше не уходить. Может быть, Дениса не было в принципе, а вместо него — навязчивая идея, рожденная подсознанием в какой-нибудь особенно сильный приход, не было другой жизни, не было ничего. Мирон смотрит на тетрадь на столике, растерявшую весь жар его рук, строк и взглядов, и ему хочется взвыть от досады и ненависти к играм собственного разума. Хочется сжечь стихи и послать всех и вся, забиться, исчезнуть, лишь бы не знать, как реальны могут быть иллюзии и как больно обжигаться о собственные чувства. Его новый мир жесток и неумолим, а сам Мирон уже и не помнит, что когда-то сам был таким, что когда-то, бессовестно прикоснувшись к незнакомому человеку, невольно сломал его и будто в нелепую компенсацию возвел в ранг собственного божества только для того, чтобы разбить себе сердце. Это так нелепо и глупо, что Мирона пробивает на смех, и он останавливается, только когда легкие жжет отсутствие кислорода. Какой же он все-таки идиот. От резкого подъема кружится голова, перед глазами пляшут черные точки, ноги подкашиваются, но Мирон силится и делает шаг, еще и еще. В открытое нараспашку окно врывается прохладный вечерний ветер, сметая с пола бумажные самолетики, приводя в движение серебряную крошку эмоций в воздухе. Вселенная Мирона как будто в замешательстве. Свежий воздух опаляет привыкшие к спертости легкие, и сердце учащает удары. Мирон выхватывает в оконном стекле собственное серое отражение, переводит взгляд на тетрадь и с силой стискивает пальцами подоконник, костяшки яро выделяются сквозь белую кожу. Мирон знает, что теперь у него есть силы бороться и победить в битве с разумом, выпустить на свободу привычные негипертрофированные краски, стать самим собой. Достаточно лишь признать, что единственная твоя ошибка — это ты сам, чтобы начать меняться. Шанс всего двух метрах от него — на столе, на тетрадных листах.

only know you’ve been high when you’re feeling low only hate the road when you’re missing home

Мирон возвращается домой — теперь его квартира гораздо ближе к этому понятию — позднее, чем планировалось, но он весел и не придает этому значения. Проигрыш всухую почти не трогает ни его самолюбие, ни его душу –подумаешь, баттлом больше, баттлом меньше. Впереди еще много чего предстоит, и теперь ему это действительно важно. Чувства возвращаются медленно и тяжело, но это не пугает, а только заставляет двигаться дальше. Его мир недостроенных иллюзий не собирается сдаваться так просто. У двери его ждет сюрприз, стоящий всех пережитых мучений. Мирон поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с удивительным человеком. — Примешь меня? Денис смущенно улыбается, и мир вспыхивает. Закат все такой же ало-рыжий и ни капли не золотой.