Его Госпожа

Нуар всегда знал, что госпожа у него может быть только одна. ЛедиБаг, прекрасная в своей красоте, неколебимая, настолько сияющая, что невозможно оторвать от нее взгляд. Она умна, хитра, сообразительна, иногда бывает милой или испуганной, но никогда — сдавшейся или сломленной. В ней всегда был этот непобедимый дух борьбы и победы, тот самый, который влек глупого Кота в черном за собой, как свет привлекает бабочек, а мухоловка свою добычу. Обжигающая. Опасная. Желанная. Конечно, первый момент, когда маски были сброшены, а все тайны открыты, Адриан был в полном смятении, глядя на краснеющую Маринетт. Как эта тихая и милая девушка может быть воином, спасающим Париж снова и снова? Как эта девушка, отчаянно путающаяся в словах из-за смущения, может быть той, что десятки раз язвила над Нуаром, легко уходя от его объятий и поцелуев? Тогда был очень сложный период в их жизни: командная работа полетела к чертям, оставляя после себя неприятный привкус крови на губах и обиженные взгляды в спину напарника, что не смог перебороть себя и свое смущение, чтобы помочь другому. А еще эти другие герои, постоянно мешающие, пытающиеся то ли помирить, то ли окончательно рассорить геройский дуэт, внезапно ставший квартетом. Далекая. Непонятная. Непостоянная. Приноровиться к перепадам настроения своей госпожи было крайне сложно. Прежняя спокойная жизнь рухнула под злодейский смех противника, но во всем Адриан пытался видеть свои плюсы: он слишком долго жил размеренно и почти спокойно, наслаждаясь ею настолько, что это стало приедаться. Тихое равнодушие пугало Нуара больше, чем гнев или ненависть своей Леди, потому как он знал, что с людьми способны сделать холод и привычка. Привычка чувствовать человека как должное, привычка знать, что он непременно будет рядом. Так было с его матерью и отцом, и Агрест боялся, что это проклятье досталось и ему. А новый всплеск эмоций знатно встряхнул героев, заставляя их по-новому присмотреться друг к другу. И тогда он стал замечать в тихой Мари отблески ЛедиБаг, надежно погребенные под рутинной оберткой и тонной лжи, от которой не спрятаться. Она была везде, окутывала ее, как покрывало, пронизывала каждую клеточку девушки, сплетала ее волосы в косы, а на губах оставляла горькое послевкусие, от которого Дюпен-Чэн виновато смотрела на Алью. Иногда она виновато смотрела и на Адриана, словно бы просила прощение за все свое поведение, но с ее губ не слетало ни звука. Но даже тогда, даже в такие моменты в ее взгляде не угасал этот огонь, эта сила и власть, не способная скрыться ни за какими масками. Власть над его сердцем, отчаянно бьющимся от одного ее взгляда. Дальше, шаг за шагом, Нуар помогал своей Леди сбросить лишние оковы стеснения, возвращая ту былую силу. Конечно, сложно было делать вид, что он помогает исключительно по-дружески, но похоже, пока стеснение стеной стояло перед девушкой, она не могла почувствовать шкурного интереса хитрого Кота, решившего доказать, что у его хозяйки может быть только один Кот, и никто больше. Ни всякие полосатые насекомые, ни уж тем более эти собачьи радости с рыжими хвостами, — никто из них не понимал ЛедиБаг так, как он. Вздох за вздохом, Мари привыкала к мысли, что этот балагурящий Нуар и есть мечта всей ее жизни, и ему тоже нелегко уместить две разные личности в одном теле. Сначала она перестала заикаться, обращаясь к нему, отчего в школе был полный фурор после невинной просьбы Дюпен-Чэн передать ей листок с контрольной. Сезер потом еще недели две припоминала это подруге, упрекая ту в холодности. А Маринетт просто перестала разделять Нуара и Адриана, пытаясь принять его одного. Затем, она стала отвечать на дружеские подначки и легкие толчки, чувствуя как внутри нее поднимается огромная волна благодарности и тепла к человеку, что не сдался и помог стать Мари той, кем она и была по сути. Но цель Кота была совершенно не в этом. Will you walk the line, like it’s there to choose? (Oh lord) Just forget the wit, it’s the best to use Главная задача Госпожи — повелевать. Нуар поначалу лишь хотел ей доказать, что он предан своей Леди до кончиков когтей, до самого хвоста, но у собственных желаний есть одно неприятное свойство: разрастаться. Дети взрослели, и вместе с ними росли и их желания. Конечно, он уже давно не смотрел на Мари как на просто одноклассницу. Он знал каждый миллиметр ее тела: облегающий костюм не позволял упустить ни единой детали, особенно, если все твое внимание направлено только на это. Но она все еще пугалась прикосновений, даже самых обычных, а начинать романтические отношения на данной почве представлялось несколько затруднительным. Адриан слушал каждое ее слово, даже сказанное не ему и настолько тихо, что почти не разобрать. Он учился читать только по ее губам, предугадывать желания лишь по взгляду или положению тела. Следовал тенью, появляясь в самый подходящий (или не очень) момент, и внимал, снова и снова, каждому ее движению. Блокада пала в первый раз, когда Леди была зла. О, Нуар очень любил ее злость, эти сверкающие глаза, эту энергию, эту ненависть, которую девушка не могла никуда излить. Тогда ее атака не увенчалась успехом, а зараженный акумой сбежал, оставив героине лишь мгновение на то, чтобы успеть спрятаться в подворотне и сменить красный костюм на обычную одежду. Кот приземлился рядом и в привычной манере попытался пошутить, обещая, что все наладится. Но это лишь еще больше разозлило Мари: ей вспомнился момент, когда Нуар героически огребся в очередной раз, мешая довести хитроумный план ЛедиБаг до конца.  — Все из-за тебя! — в сердцах крикнула Маринетт, и крепко ударила кулаком по лицу напарника, мелко дрожа от напряжения и переполняющих ее эмоций. Девушка вскрикнула, как только ее рука достигла своей цели: она была почти уверена, что Адриан как и всегда в последний момент увернется от удара, после чего обиженно состроит мордочку и будет канючить о том, как его не любят. Но все было не так, он не отклонил удар, не увернулся, а лишь чуть опустил подбородок, чтобы легче пережить этот удар. Кажется, Маринетт пыталась сбивчиво извиниться за свою вспышку гнева, но слова иссякли, стоило ей только посмотреть в глаза Нуара. Они сияли невозможной, неоновой зеленью, переполненной яростью вперемешку с восторгом.  — Не смей просить прощения, моя Леди, — шепот на грани слышимости был громче крика, а с тех пор, как у Адриана поменялся голос с мальчишеского на более взрослый, каждый такой шепоток выбивал дыхание из Дюпен-Чен и останавливал ее сердце. — Я готов принять от тебя все: твою радость и твою боль, твой гнев и твою любовь. Все, что ты дашь, все, что захочешь дать мне, — неотрывно глядя на нее, Адриан взял за руку испуганную девушку и поцеловал ее дрожащую ладонь. Ток, прошедший от ладони до самой головы, сбивал с толку, и все, что только могла делать Мари, — это отчаянно глотать воздух, не отрывая своего взгляда от серьезного как никогда Кота. Голова была абсолютно пустой, и только последние слова напарника все звучали и звучали в ее голове, словно бы срывая последние запреты с дверей, которым бы не стоило никогда открываться. — Все, говоришь? — когда голос, наконец, стал подчиняться ЛедиБаг, она уже не понимала, что делает. Действовала на эмоциях, на инстинктах, не слушая ни предостерегающих слов Тикки, ни шума города, ни даже голоса разума в своей голове. Сейчас, в моменте ярости и злости, она впервые набралась смелости сделать то, о чем мечтала с тех самых пор, как только увидела в Адриане его доброту и тепло, его все замечательные качества и красоту, его гребанную геройскую потребность красоваться и совершать подвиги, и постоянно быть рядом с ней, замкнутой тихой неуклюжей девчонкой, не способной связать и пары слов. И она поцеловала его. Не так, как об этом мечтают девочки, прикрывая восторженные глазки. Мари до боли кусала ему губы, словно бы пыталась показать, что ее нужно бояться, бежать прочь, она крепко стискивала Адриану светлые волосы, натягивая их так, что почти вырывала прядями, и снова и снова пыталась заставить свое сердце биться, умоляя не умереть в этот момент. Потом, естественно, Маринетт сбежала, оставив офигевшего от такого напора Адриана наедине со своим черным котенком, что не прекращал ржать даже, когда от героини и след простыл, а парень все так и стоял, втыкая в стену, то и дело прикасаясь к прокусанной губе, чувствуя, что боль и кровь не иллюзорная, а самая что ни на есть настоящая. Но тогда, в тот самый момент, когда стена отчуждения и дружбы треснула, Нуар понял, что почти достиг своей цели. Все, что осталось, это показать свою преданность, показать своей Леди, что только она может быть его Госпожой, только ей позволено повелевать его душой и телом. Осталось ей показать дорогу к джунглям, открывшимся взору. Won’t you follow me into the jungle? Ain’t no god on my streets in the heart of the jungle (oh lord child) Конечно, Маринетт еще долго чуралась Кота после своей выходки, но в этот момент Адриан был даже благодарен Хищной Моли за его активность: Леди и Нуару приходилось снова и снова встречаться на крышах Парижа, сражаясь плечом к плечу с порождениями злобы и обиды людей. И тогда хитрый Кот прибегал к своей маленькой, но крайне болезненной уловке: он подставлялся под удары, так, чтобы это видела Леди. И в конечном счете, девушка после боя снова утащила Кота разговаривать с собой один на один, желая его отчитать за недостойное героя поведение. Но все, что она смогла добиться — это лишь взгляд, настолько обжигающий, что сердце пустилось с места вскачь, а ладошки неприятно вспотели от волнения. Адриан был без геройского костюма, но все в его позе говорило о том, что он сейчас Нуар, его душа и суть, столь же сумбурная и темная, как и ночь над головами героев. Тогда его поцелуи были более, чем требовательными. Маринетт едва понимала, что происходит, едва успевала вдыхать холодный воздух, крепко стискивая плечи юноши, мимоходом удивляясь их ширине и крепости. Она теряла контроль над своими чувствами, теряла последнюю нить, державшую ее в этой реальности, и вряд ли это можно было назвать романтичным. Эта опаляющая страсть скорее пугала, чем приносила удовольствие. Тогда Мари едва смогла произнести свою просьбу-приказ, как Кот прекратил все это, остановившись всего в миллиметре от ее кожи, так, что она могла чувствовать его дыхание своей шеей. Страх вперемешку с обидой почти захлестнули девушку, но опять этот серьезный взгляд, эти слова о любой ее каре, о любом ее приказе заставили лишь задержать дыхание, чувствуя непривычное волнение в груди. Она дрожала, не зная, чего именно хочет, чего ей именно хотелось пожелать, но выбор за нее сделал Нуар, прошептав в кожу слова, ставшие спусковым крючком для этих двоих:  — Прошу, только сейчас… Не останавливай меня. Тогда тихое «Да» потерялось в жарком сбитом дыхании и вспышках боли, в почти судорожных прикосновениях и нежных взглядах, в едва слышных смешках хранителей чудесных камней и ярких неоновых вывесок, наблюдающих за сценой, разыгравшейся в тени городских огней. Тогда его ладони были обжигающе холодными на горячей коже девушки, а уговоры одуматься разбивались о невнятное рычание. Тогда Леди перехватывала инициативу чаще, чем могла даже себе позволить в мыслях, а Кот уступчиво подчинялся, улыбаясь настолько довольно, что девушке снова и снова хотелось заставить его скривиться от боли. Тогда Адриан закусывал губы от наслаждения, сдерживая свои стоны, а Маринетт наслаждалась тем, что ее власть простиралась настолько далеко. Вся она, его Леди, яркая и притягивающая взгляды, непостоянная и взрывная, опасная и желанная, была его Госпожой, только его и ничей больше. И даже, если ее прикосновения иногда приносили Нуару боль, он чувствовал ни с чем не сравнимое наслаждение, даже, когда кровь оставляла следы на его коже. Потому что такова была его Леди, а следовать желаниям своей Госпожи — главная цель Нуара. I lost my mind, in the city of lights, In the backstreets buildings and the neon lights. When I heard the thunder, I could feel the rain. It’s the same to me, just a different name