Клинт закрывает глаза

Клинт закрывает глаза, но не перестает видеть. Второе зрение легко можно принять за образы фантазии, но эти слишком подробные, четкие и не ускользают из поля зрения, когда он изменяет положение глаз. Бартон жмурится, трет закрытые глаза, но по-прежнему видит сквозь веки – и руки – голубоватый потолок своей спальни. Только расслабившись после победы, только перестав держать себя в руках, он заметил это странное явление – и теперь остался с ним наедине. Похоже, будто Тессеракт, днем ранее жестоко выдранный из Хоукая прямо с корнем, не преминул оставить ему подарок на память: неровно оштукатуренный потолок выглядит неуловимо иначе, чем обычно. И дело не только в голубоватой дымке. Восприятие кажется чужим. Как... как тогда, под гипнозом. Бартон перекатывается на бок, чтобы не видеть синий, как небо, потолок, и думает: если Локи с самого начала знал, как Тессеракт подействует на человеческий разум, то просто отдать его Тору было слишком гуманно. Ибо первая ночь в своем уме явно вознамерилась стать самой тревожной в его жизни. На стене, оказавшейся теперь на пути его зрения, висит бумажная мишень, прилепленная скотчем к картонному щиту. Чем дольше Хоукай смотрит на нее, тем отчетливей видит, как по ее краям распускаются сухие цветы. Они не похожи на луговые: скорее, древесные. Как будто дубовые, длинные шуршащие сережки. Пробыв в замешательстве пару мгновений, Клинт вспоминает, что писчую бумагу и картон часто делают из дуба. Как ни странно, это успокаивает его. Понятно. Тут он видит прошлое. Но как же это, черт возьми, странно. Он переводит взгляд на стул, на котором висят его рубашка и штаны, и вздрагивает от неожиданности: дерево полыхает несуществующим, прозрачным огнем, а поясной ремень напоминает горстку ржавчины да могильной пыли. Это будущее? Объяснение тому, что произошло с ремнем, выходит уж слишком безрадостным, и Клинт закрывает глаза ладонью и опускает взгляд в неизменившийся пол. Он уверен в том, что именно ему следует винить в своих видениях: Тессеракт и его силу. Древняя магия провела в его теле слишком много времени и отпечаталась в нем, как подошва военного ботинка оставляет след в высыхающей глине. А затем та глина окаменела. Конечно, отпечаток можно сколоть вместе с ней. Но Бартон, однажды уже лишившийся слуха, ни за что не готов расстаться со своим зрением. Отчаявшись уснуть, Клинт вздыхает и садится на кровати. Его тянет выпить кофе – и здоровое любопытство нетерпеливо вопрошает: что увидим на этот раз? Он лишь надеется, что видения не начнут с ним разговаривать. На секунду ему кажется, что остатки магии плещутся в его глазах, снова ставших сверкающими синими. Но на мокром пальце нет ни признака синевы. Хоукай бредет по темной квартире и воспринимает все свое окружение сквозь дымку чуждости. Тогда, под гипнозом, этот ореол оберегал его разум, делая происходящее нереалистичным, – сейчас же он причиняет почти физическую боль. Вокруг него цветут сады, рассыпаются в пыль древние камни; они все прозрачны и наложены на реальные предметы, как кадры диафильма, через которые кто-то смотрит в окно. Кто-то, но только не он сам. Ему вдруг приходит на ум: как его второе зрение переменит людей и почему оно не делало всего этого раньше? Почему его, явно порожденного Тессерактом, раньше попросту не было? Неужели в его появлении виновата Наташа? Впрочем, Наташу тут винить не за что, ведь Хоукай убежден на все сто: Локи не собирался его расколдовывать. Бартон включает чайник и достает из шкафчика банку с кофе. Он медлит, прежде чем открыть ее, боясь, что его подводит не только зрение, – но запах кофе не изменился, и это хорошо. Значит, главное – удерживать взгляд в одной точке. Наиболее безопасной. И, пока закипает чайник, Клинт смотрит себе под ноги. Он так и не включил верхний свет, и опять ему кажется, что его глаза источают еле заметную синеву. Кофейник пустеет намного быстрее, чем обычно: кофе помогает собраться и взять себя в руки, и тогда видения блекнут и так сильно не тревожат. А засыпает Хоукай только под утро, уткнувшись лицом в клавиатуру. Экран ноутбука гаснет десятью минутами позже. Утреннее пробуждение от боли в спине не приносит Клинту облегчения: все остается по-прежнему. Он видит вещи, которые не должен видеть, вещи, о которых не должен знать. Все меняет свой прежний смысл на другой под его взглядом. Все вещи изменили свою суть. В замке щелкает ключ, и Клинт настораживается. Что еще ему придется увидеть? Он немного привык к тому, что исподтишка наводнило его квартиру, но его смелость не безгранична. – Привет, дубина. Кейт выглядит обычно, и поэтому Клинт так рад ее видеть, что ей становится неловко, и она отгораживается от него газетой. – Вчера Нью-Йорк штурмовали инопланетяне, а сегодня ты и Мстители на первой полосе! Я принесла тебе свежий номер. – Ага, хорошо. Положи где-нибудь там, – отвечает Хоукай. Он все равно не сможет ничего прочитать. Мысль об отважном журналисте, сделавшем фото для первой полосы, правда, немного его цепляет, и он пытается представить, как тот бедняга, раздираемый чувством глупости – а как иначе? – и самосохранения, делает сенсационные снимки. Впрочем, сложно его винить за желание заработать. Ведь жизнь продолжается. Кейт как будто обижается и швыряет газету на стол. Сверток влетает точно между кофейником и сахарницей, не сдвинув ни то, ни другое. Усмехаясь, она словно невзначай косится на Бартона, ища с его стороны одобрения. – Даже не расскажешь, что из написанного правда, а что нет? Думаю, мне бы там понравилось. Бартон вспоминает, как нападал на своих и как его выворачивало наизнанку от несоответствия желаний и действий собственного тела. Нет. – Нет, тебе бы там не понравилось. Малышка. – Зануда. О! Ну-ка, ну-ка, что у тебя с глазами? Посмотри на меня! Хоукай пугается, но не может отступить: у него за спиной стол. Неужели синева ему не мерещится? Тогда как он это объяснит? – Круги! – объявляет Кейт, к его облегчению, и отходит. – Фиолетовые, в цвет очков. Никто и не заметит. А если не поспишь еще неделю, станут черными, в цвет твоей формы. Я слышала, такой макияж недавно был в моде. – Я учту. Когда Кейт уходит, Хоукай садится за стол и берет в руки газету. Ему нужно научиться контролировать это как можно скорее. Он должен. Но на этот раз бумага не меняется: меняется текст. Строки ложатся одна на другую; в нагромождении чернильных линий ничего не разобрать. Концы строк выглядят странно: это точно не английский. Клинт швыряет газету назад со вздохом отчаяния, еле сдерживается от того, чтобы запустить руки в волосы, и берет в руки свой верный лук. Черные плечи текстурой напоминают тис. Хоукай проводит по ним пальцами, ощущая тепло и гладкость пластика, из которого они всегда были сделаны. Стрелы вонзаются в цветущую мишень одна за другой, срезая со стебельков эфирные дубовые сережки.