Особенный

Сосед похож на пса – поджарого, настороженного, породистого. Ее отношение к собакам ближе к равнодушию, чем к неприязни, но от лохматой ассоциации отчего-то становится очень тепло внутри; еще теплее – от вида растрепанного затылка и слегка оттопыренных ушей. Он кажется таким… беззащитным. И таким несчастным, изувеченным, испорченным, когда они смотрят друг на друга лицом к лицу. Дарья улыбается, глядя на черные линзы, на крепления возле глаз. На гибкие черные пальцы. Такие парни никогда не замечают тихих кошатниц, но теперь она точно знает, что он не останется просто глупой девчоночьей мечтой. Окна здешних квартир смотрят на аккуратные красочные фасады пражских домиков, но маленький гибкий телескоп позволяет изменить пейзаж. Большую часть времени в поле зрения остаются наглухо заблокированные окна, но она очень хорошо умеет ждать. Ожидание отдается в теле мурашками и покалыванием, легкой дрожью. Иногда она ждет его во дворе, скрывшись за книгой, потерявшись в куче недовольных людей; выясняет, что он всегда куда-то торопится, всегда чем-то занят. В квартире бывает редко, набегами, практически ни с кем из соседей не сталкивается и никого толком не знает. Кажется, он полицейский – это только усиливает сходство с собакой, с ищейкой, и Дарье это безумно нравится. От всего этого веет преданностью и надежностью, увлеченностью. Силой. Безопасностью, защитой? Мурашки по коже. Кошки другие – маленькие и обманчиво хрупкие, осторожные, лукавые. С ними проще, они понятнее и роднее, но будь он похож на кота, ей было бы куда тяжелее. Все правильно. С ним все складывается очень правильно, и каждая его черта, каждое новое открытие, каждая интонация спокойного глубокого голоса, удваивает, утраивает окутавшую ее пелену восторга. Венчается успехом ее дежурство у телескопа: за открытыми шторами – лениво-усталая поза, механические пальцы, стискивающие восхитительно мощную шею; напряженные мышцы, искусственные руки и металлические вставки в коже. Отвращение вплетается в восхищение странно, причудливо. Подрагивают руки. Касаться бы бледной кожи – пальцами, самыми подушечками, минуя вкрапления металла. Задержаться на шраме, перекрещивающем левую бровь и провести по векам. Под линзами у него безумно красивые глаза – вернее, сами глаза омерзительные, искусственные, чужеродные – но взгляд… Он прикрывает веки - так ему тоже очень хорошо; можно будет сначала снять крепления для линз, а сами глаза вырезать в последнюю очередь. Адам заставляет ее улыбаться одним своим появлением, одним своим существованием. Дарье безмерно хочется осчастливить его в ответ, и она может, действительно может это сделать. Освободить его. Спасти его. В нем столько прекрасной человечности, которую кто-то изуродовал, заковал в углепластик и металл, но она может снять с него всю эту мерзость, отсоединить, вырезать. Вознести его. Оглушить, сбить и выключить чужеродную электронику. Колоть – прямо в эту восхитительную шею, которую он обычно прячет под воротником плаща, подступиться к яремной вене так, чтобы не сломать иглу о проходящие через кожу железки. Снять крепления для линз скальпелем, острым концом спускаться по шее, по груди, по животу, разрезать кожу, раскрыть. Раскрутить крепления, выдолбить железо долотом. Подарить ему очищение и свободу. Адам одевается, блокирует шторы, но его образ все равно остается у нее перед глазами. Работа идет тяжело – и сразу наперекосяк. Разряд слишком слабый для такого количества аугментаций, и Анжела сопротивляется. Прежде Дарья ни за что не смогла бы задумать и провернуть такое, ни за что не смогла бы сохранить хладнокровие, когда все идет не по плану, но теперешняя она только подскакивает к брыкающейся журналистке – часть мышц спазмирована, вместо крика получаются только разрозненные хрипы, ей везет – стискивает шею обеими руками и, когда женщина перестает брыкаться, быстро вкалывает препарат в плечо. Сразу было понятно, что будет тяжелее, чем с девочками-кошатницами, но масштабы Дарья осознает только сейчас. Перво-наперво – нужны гранаты гораздо сильнее. Незаметно использовать их не получится. Основная возня приходится на ноги и крепления руки. Времени уходит уйма, но Дарья старается – Анжелу Ганн она совсем не знала, но очищения заслуживает каждый, каждый-каждый-каждый, она была такой красивой до того, как железо вросло в нее, и будет красивой снова. Прекрасной, как те ангелы, к которым она присоединится. Ан-ге-лы. Ан-же-ла. Адам. Это голос судьбы – звучит прямо в голове, глубокий и властный. Он больше не вызывает сомнений и страха, как прежде – когда-то давно; он вкладывает силу в руки, в существование – смысл, он ведет ее, заставляет смотреть прямо, говорить уверенно и твердо, создавать инструменты и снимать, сбивать этими инструментами проклятое железо, врастающее прямо в душу этим несчастным. Голос и стук долота, и стонет чужеродное, серое и черное, и красное заливает руки и широкую клеенку вокруг, алое-алое-алое, горячее и чистое. И Анжела в ореоле алого вновь становится прекрасной. Адам будет так красив – у нее захватывает дух, стоит только представить. Дарья снимает очки окровавленными руками, и руки дрожат так, что трескается стекло. Это судьба, это предназначение указывает ей решение. Их скрывает темнота и равнодушие. Голос тверд и уверен, и Дарья тверда и уверена вместе с ним. Как ей – когда-то – не хватало именного этого. Прекрасная Анжела лежит на камнях, вокруг нее – мизансцена. Игла, кровь, кусок железа, что жжет пальцы, пропуск и половинка очков. Дарья кладет их на асфальт дрожащими руками, проводит указательным пальцем по окровавленной дужке. Пусть весь спектакль – для него, пусть она подготовила сцену и заучила роль, но вот эта половинка очков – это так интимно, что у нее краснеют щеки. Его окружает такая аура уверенности, незыблемости, безопасности, что она на секунду действительно ощущает себя жертвой – и действительно под защитой. Как хорошо, что она может по достоинству его отблагодарить. Кипра шлет ей глупые письма, наивный дурак. Голос в голове больше не пугает. Разве без него она смогла бы перебороть себя и познакомиться с Адамом? Разве без него такой, как он, посмотрел бы в ее сторону, заговорил бы с ней? Разве без него, без его сокровенного знания, без инструкций и инструментов его, она смогла бы всех их спасти? Дарья взволнована, взбудоражена – сшибает цветы и торшер почти не нарочно, в порыве сворачивает фотографии кошек на стенах. Очищает нового несчастного прямо на полу – кровью залита вся квартира, она столько времени будет убирать все это и отмывать, но к черту – Адам особенный, совершенно особенный, и для него все должно быть по-особенному. Кровью рисует цифры; красные пятна на крыше и асфальте – как черточки маршрута на карте; красные капли на прозрачной сетке блузки, на белом корсете и на кокетливом воротнике. Вместо гранат и шприца – пистолет, лазеры и турели. Это не ритуал Своботки, это - ее собственный. Особенный. Для особенного. Спасти. Вознести. Освободить. Надрывно скрипит решетка, и Дарья в предвкушении сжимает пальцы на черной рукояти.