Я скучаю, но никто не знает

Мирона нет весь следующий день. Он уматывает куда-то ещё ранним утром, на звонки не отвечает и на сообщения предпочитает тоже не отвечать. Адиль не нервничает. Ни в коем случае. Он просто тихо и спокойно убивает бутылку вискаря, игнорируя Ти, дёргано ходящего туда-сюда по квартире. Жалелов в душе не ебет, почему тот дергается, и предпочитает не спрашивать. Доставка с двумя новенькими айфонами, взамен раздолбанных предыдущих, радостно прикатывает днём, заставляя Адиля с перекошенным лицом спуститься на первый этаж и открыть ворота. Курьер испуганно осматривает недобрый оскал Скрипа и предпочитает никак не комментировать то, что он его узнал. Жалелов пачку денег наличкой суёт и уходит, даже не закрывая за парнишкой ворота. Ти принимает из чужих рук телефон с опаской, но все-таки принимает, начинает что-то настраивать. Адиль ему свой кидает, добавляя негромкое «и мой сделай». Кирюша с телефонами около часа возится, а потом к Жалелову направляется, дабы его девайс отдать. Незборецкий ходит смешно: на цыпочках, босиком и бесшумно, и отскакивает пугливо, едва Адиль поворачивается, но Жалелов все равно успевает схватить парня за руку и притянуть ближе. — Отпусти, — тихо выдаёт Кирюша, дёргаясь. — Чего ты за мной весь день по пятам ходишь, а? — по-пьяному ехидно осведомляется Адиль. — Не хожу я за тобой. — Нет, ходишь. Ревнуешь? Завидуешь? Может, боишься? — щурится Скрип, надвигаясь на Ти, чтобы стоять к парню вплотную. — Я переживаю за тебя, идиот, — фыркает Кирюша, дёргая запястье ещё раз. Адиль держит мертвой хваткой, а запястье болезненно и неудачно хрустит. Незборецкий скривляется, обессилено опускаясь прямо на пол и закрывая лицо локтем. Жалелов даже руку от неожиданности разжимает. Впервые он Кирюшу таким видит — безжизненно сложившимся в три погибели на полу и пускающим слезы в рукав. — Почему ты всегда в людях только плохое видишь, Адиль? Чуть что выходящее за рамки «я тебя не видел, ты меня не знаешь» — сразу значит, что человек против тебя… А я тебе хотел помочь… Зачем ты так? Адиль молчит, замерев на месте. Кирюша совсем ребёнок ещё. Взрослый ребёнок с непомерной чувствительностью к людям. А ведь Ти — один из, буквально, пары-тройки человек, которых Жалелов может считать своими друзьями. И за все время их знакомства и длительный срок совместного проживания — ни разу не дал Адилю повода в себе сомневаться. Он всегда был рядом. Когда Жалелов уходил в музыку с головой, не ложась спать дня по три, он таскал на студию кружки с кофе, чаем, тарелки с едой и печеньем и улыбался ободряюще, мол, это же клево, когда так работается. Потом, когда Адиль не мог написать ни строчки и бухал как черт, убивая себя в максимальное говно, на которое только способен, Ти ходил вокруг с водой, активированным углём, какой-то херотой от печени и головной боли, попеременно предлагая это выпить. Скрип опускается на пол рядом с Ти и за плечи его приобнимает осторожно, чувствуя сильную дрожь под собственными пальцами. — Кирюш, прости меня за все… Я знаю, что я уебок, но я даже не думал, что тебя это так задевает… Адиль чувствует, что за последние три дня слишком много извиняется. Но он будет продолжать извиняться ровно до тех пор, пока будет виноват. — Я тебя ни в чем не виню, — шепчет Незборецкий. — Я всего лишь хотел быть рядом. Хотел помогать, когда это будет нужно… А ты во мне подвохи ищешь… Адиль качает головой, не придумывая ничего лучше, чем продолжать держать Ти за плечи. — Не надо эту херню разводить, Диль. Я пошёл к себе, — тихо выдаёт Кирилл, выкручиваясь из чужих рук и держась за болезненно саднящее запястье. После этого Адиль решает, что бутылку надо бы добить, потому что она, шальная, так и просится ознакомиться с сожжённой сигаретным дымом глоткой. Жалелов хлещет из горла, не останавливаясь пока не допьёт. Ставит личный рекорд: полбутылки 0,7 залпом. В глазах темнеет, а в животе бурлит. Зрение демонстрирует пресловутый «fish eye», значительно ограничивая радиус обзора и искажая изображение. Примерно час становится необходимым, чтобы найти в себе силы хотя бы встать. А когда силы появляются — с трудом находит заветный «зип». Разворачивает, рассыпает, снюхивает. Ничего не происходит, Адиль повторяет свой круг. Кокаин поверх алкашки бьет по голове битой, заставляя ухватиться за больное сердце и пополам согнуться, кусая губы. Он никогда ещё на краю не был, всегда оставался по сторону жизни с алкоголем и наркотой, а вот теперь, кажется, по лезвию ходит, чувствуя, как в глазах опасно темнеет. Потом светлеет, но потом снова темнеет. Адиль падает около дивана, ясно чувствуя, как сердце кувалдой о ребра бьется, грозясь выпрыгнуть нахуй из груди. А потом в глазах темнеет.

***

Мирон заходит в дом еле живой, потому что встреча с Маркулом выжала из него все силы. Разве что это не болезнь, а обычная усталость, которая убивает все сознание. На втором этаже панически носящийся по квартире Ти и лежащий на диване Адиль, не шевелящийся и какой-то бледно-зелёный. — Что случилось? — Он перебрал, — нервно лепечет Ти, открывая все шкафы подряд. — Сука, что дают в таких случаях?! — Что он употреблял? — мгновенно собирается Фёдоров, подбегая ближе и заглядывая в осунувшееся лицо Жалелова. — Виски 0,7 выбухал и потом порошок какой-то… Сердце у Жалелова колотится, как бешеное, а он при этом шевельнуться не может, даже глаза открыть. — Тёплой воды налей и валерьянки туда накапай от души, — командует Фёдоров. — А потом угля и полотенце в воде холодной намочи. — Мирон? — хрипло шепчет Адиль, даже не открывая глаз. — Ты не представляешь, что я видел… — Долбаеб, — беззлобно бросает Фёдоров. — Твоё бы здоровье адекватным людям… После такого обычно дохнут, в курсе? — Мне нужно было вдохновение… и успокоиться, — бубнит в ответ Адиль. — Ты вдохновение всегда таким образом ловишь? — качает Фёдоров головой. — Не-а… Ти возвращается и все на столик вываливает. Мирон присаживается на корточки перед диваном и кладёт мокрое полотенце Адилю на лоб, распуская из пучка отросшие чёрные кудри. Жалелов с распущенными волосами похож на Иисуса, и, если так, то Фёдоров впервые видит Иисуса, обдолбанным в хламину. — Сядь, — просит Мирон, пытаясь поддержать Скрипа под спину, но сделать это получается только с помощью Ти, потому что казах больше их обоих в несколько раз. Фёдоров осторожно Адилю скармливает семь таблеток угля и заливая это все водой, щедро разбадяженной валерьянкой. Жалелов дышит часто и загнанно. Пот стекает по вискам, а Мирон сидит совсем рядом, придерживая под руку и прижимаясь плечом к плечу. Глаза все же разлепить удаётся. — Ти, оставь нас, — неразборчиво шепчет Скрип, косо глядя на расплывчатое белое пятно, что, по идее, должно быть Кириллом. За окном по-страшному гремит. Будто само небо возвещает Адиля о коротким ехидным «пиздец грядёт». — Ну и зачем? — тихо спрашивает Мирон. — Нервы мне потрепал ты изрядно за те две минуты, пока я не знал, что ты жив, просто в отрубе. — Мне снится один и тот же сон. Каждую ебаную ночь, Мирон. Мне снится, как ты приходишь прощаться. Ты выходишь на сцену, а я стою в зале, среди кучи твоих фанов. И ты громко так объявляешь, что это твой самый последний концерт. А потом умираешь там же, на самой последней песне. Так и не дочитав ее до конца. И я, блять, молюсь Сатане, чтобы ты убил меня прежде, чем умрешь сам. Мирон слушает заворожённо, глядя на молнию, беспорядочно сверкающую в темноте леса. Гремит так, как будто Апокалипсис грядёт. Дождь хлещет по окнам, разбиваясь крупными каплями о стекло и звеня чарующей мелодией. Дождь создаёт бит Адилю, чтобы тот говорил свои слова только на него. — Ты — чёрная дыра, Фёдоров. Окажешься близко, упадёшь и не выберешься. Какого ж хуя я раньше этого не понял? — шепчет Жалелов, пошатываясь. — А знаешь, что самое пиздецкое в тебе? То, что в тебе не жалко сдохнуть. Фёдоров держится за голову, потому что чувствует, как та болеть начинает. Гром бьет набатом по черепу, создаётся ощущение, что кости сжимаются, сдавливая мозг. — А ты не думал, что я могу сказать о тебе то же самое? — тихонько выдаёт Мирон. — Потому что ты ебаный наркоша неадекватный, и я, вроде как, своими глазами все вижу, но все равно не могу от тебя отстранится. Я себя чувствую малолетним и глупым, когда так неразумно поступаю, а ты берёшь, и разумным объяснениям не поддаешься. Каково, а? Адиль кривится, наклоняя голову на бок. А потом вдруг резко сильной ладонью за шею берет и на себя тянет, лбом в лоб утыкаясь. — Разве ты можешь просто так сдохнуть? Я в это не верю, — горячо шепчет Адиль в губы. — Пойдём под дождь. Я хочу под дождь, — вдруг выдаёт Мирон. Адиль неминуемо его за запястье хватает и чересчур уверенно и резво для едва пришедшего в себя по ступенькам вниз скачет. Они останавливаются прямо в луже, чувствуя, как над головой грохочет небо, как намокают безжалостно кроссовки, как капли ласкающе скользят по сплетённым пальцам рук и как ветер треплет одежду, намокающую и приклеивающуюся к телу. Адиль смотрит в искрящиеся чем-то совершенно живым и светлым глаза парня и вновь к чужому лицу приближается, прикусывая тонкую нижнюю губу Фёдорова. Белую кожу подсвечивает одинокий холодный фонарь, а Жалелов чуть углубляет поцелуй, придерживая Мирона за талию. Фёдоров обнимает за шею. Они так и стоят, не двигаясь и соприкоснувшись лбами, молчат, разглядывая блики в глазах напротив. У Фёдорова по щекам катятся холодные капли дождя, а может это и слезы. Он, кажется, что-то шепчет, только Адиль за шумом дождя слов не различает, но этого и не надо, ведь он чувствует, как что-то подкатывает с рёбер к горлу, задавливая воздух в лёгких. Они стоят так едва ли не десять минут, промокая насквозь и окончательно. А потом Жалелов чужое запястье целует, там где вены. Мирон улыбается как-то поразительно искренне и утыкается своим носом куда-то в шею. И так стоять продолжают. Дождь смывает с Адиля всю дурь, вымывает наркоту прямо изнутри, очищает мысли. Ему просто в кайф так стоять, чувствуя горячее тело, прижавшееся к груди. А потом Жалелов ведёт Мирона назад в дом, не давая отстраниться и осторожно помогает опуститься на кровать. Фёдоров мгновенно телефон из кармана вынимает, начиная записывать кому-то голосовое, где объясняет, какой бит ему нужен, а потом ещё и выстукивает неровный ритм с синкопами и периодическими замедлениями. И не перестаёт за это время Адиля за руку держать. В ответ ему мгновенно прилетает «бля, Янович, мы ж такое не пишем обычно, и вообще я тебя не совсем понял, давай я тебе бит напишу, какой сам решу, а ты уже текст потом разложишь?» Фёдоров устало вздыхает, но Адиль коротко бросает: — Я понял, что ты хочешь. Давай сделаю тебе бит. Мирон удивлённо смотрит на Жалелова, а потом тихо отвечает: — У нас же ни контракта… — Это — наш контракт, — улыбается Адиль, чуть сильнее сжимая чужую руку. — Когда тебе это надо? — До завтра. — Тогда пошли вниз на студию. Жалелову похуй, что он ещё не отошёл — как будто под кайфом никогда не работал. А вот Мирону, похоже, ощутимо становится хуже, потому что на висках вновь испарина выступает, а сквозь тяжёлое дыхание периодически задушенный скулёж прорывается. Адиль руку Фёдорова даже в студии не отпускает, управляясь одной правой и спокойно так щёлкая по клавиатуре. — Постучи ещё, — тихо просит Скрип, открывая программку с сэмплами и разглядывая огромный ряд предложенных. Мирон трясущимися руками отстукивает два раза, чтобы Адиль запомнил, а потом себе табуретку двигает к креслу, чтобы ноги вытянуть. Сидит так ещё минут пять, пока Жалелов нужный звук под базовый бит подбирает, а потом и вовсе голову к казаху на колени кладёт, щурясь от боли. Адиль гладит Мирона по плечу, мягко, успокаивающе. Пусть лучше засыпает, Жалелову не сложно — отнесёт. Бит складывается, как интересный безумный пазл — базовые ударные, будто сердцебиение больного аритмией, глухие вздохи-басы, тонкая инструментальная партия скрипки, и все это неровное, синкопированное, поломанное и такое живое. Фёдоров на коленях спит уже часа два к тому моменту, как Адиль заканчивает писать. Добавляет штрихи, прослушивает на наличие мелких дефектов и убирает лишние шумы. Бит получается совершенно подстать нынешнему Мирону — больным, неправильным, уставшим, но тёплым и взрослым, серьёзным совсем. Жалелов невесомо вылезает из-под чужой головы, устроившейся на коленях, и легко Фёдорова на руки поднимает, хотя тот и не из паблика «Сорок килограмм» явно. В комнате уже его одеялом накрывает и легко по голове гладит, не в силах заставить себя уйти. Кирюша за всем этим из дверей наблюдает, горько улыбается.