Я скучаю, но никто не знает

Адиля Рудбой совершенно не смущает. Адиля вообще смутить трудновато, и уж точно не длинными татуированными мужиками. А вот Адиль Ваню смущает, несильно, конечно. Мирон свою личную квартиру только недавно перестал снимать, и с Рудбоем они живут в одних хоромах. И в этой же квартире появляется новая персона — Скрип, который не особо светится, но все время незримо присутствует, почти всегда — рядом с Мироном. Ваня предложил оставить квартиру им и съехать, но Фёдоров только головой покачал. Евстигнеев предпочитает не вникать, что между этими двумя конкретно происходит, но Жалелов всегда ощутимо ближе к Окси, чем следовало бы быть лучшему другу. Не как припизднутые парочки: они не целуются и не милуются. Просто когда Мирон стоит — Адиль всегда за его спиной по правое плечо, практически касаясь запястьем запястья Фёдорова. Когда Мирон сидит за столом — Адиль опускается рядом, соприкасаясь с ним коленями. Когда Мирон валяется на диване — Адиль полулежит у него в ногах или наоборот сидит у изголовья, обязательно не теряя тактильного контакта. С Ваней Скрип почти не говорит, разве что изредка перекидывается короткими фразами, зато с Мироном они проводят вместе весь день. Фёдоров выглядит так плохо, что Рудбой даже задумывается, что Адиль у него силы ворует, только вот все скорее наоборот, потому что рядом с казахом у Фёдорова глаза начинают гореть, а цвет лица здоровеет. Ваня списывает плохой вид Мирона на усталость, ведь в работе ему сейчас приходится быть двадцать четыре на семь. Только один раз Ваня замечает какое-то действительно явное проявление эмоций между этими двумя. В тот день он возвращался из семнажки бухим, но не в говно. Мирон сидел у Адиля на коленях, прижавшись носом к его шее, а Жалелов легко обводил пальцами гладко выбритый затылок. Правда, едва Ваня появился на пороге, Скрип зыркнул недовольно, и Рудбой скрылся в своей комнате, не желая больше мешать. И на следующий день они с Порчи за ужином в неприметной кафешке вдруг затронули эту тему даже не по Ваниной инициативе. — Ты когда-нибудь Мирона видел таким? — осведомляется Дарио, пережевывая кусок стейка. — Ты про Скриптонита? — Ага, — коротко кивает битмарь. — Просто Адиль по сравнению с Мироном жутко угрюмый и необщительный, не понимаю, как они вообще сошлись. — Они взрослые люди, пусть делают, что хотят. Мирон только меня волнует, выглядит он плохо в последнее время. — Устаёт, — коротко пожимает плечами Порчи. — И раньше уставал. Но сейчас он прямо совсем загибается. — Да не накручивай ты, — отмахивается португалец. Ване приходит уведомление. Он поднимает телефон, заглядывая в экран и читает такое странное и непривычное для твиттера Мирона: @norimyxxxo: Никогда не думал, что когда мне перевалит за третий десяток я найду человека, с которым захочу провести весь остаток своей жизни

***

Адиль собирает вещи для себя и для Фёдорова, потому что Мирону плохо и голова раскалывается. Довольно тяжело складывать чемодан под болезненные стоны. — Мир, — шепчет Жалелов, оставляя на потом чемодан со шмотками. — Может тебе принести чего-нибудь? — Ничего не надо, — сипит в ответ Фёдоров. — Не забудь ничего, пожалуйста. Адиль только рядом садится и обнимает Мирона за голову, мягко поглаживая виски, за которые тот держится судорожно трясущимися пальцами. — Тихо, тихо… — Ваня сейчас придёт, нельзя, чтобы он узнал… — Не узнает, — коротко качает Адиль головой, касаясь губами затылка. — Давай я тебе налью чаю какого-нибудь. — Налей, — только и кивает Мирон, корчась в татуированных руках от боли. Скрип на кухне наливает крепкого чёрного в кружку, щедро разбавляет сахаром, вспоминая, как бабушка в детстве говорила, что тот помогает от головной боли. Мирон садится с трудом, сжимает горячие бока чашки обеими руками, стараясь унять тремор и не пролить на ковёр, отпивает немного и вдруг улыбается, легко боднув Адиля головой в плечо. — Что? — усмехается Жалелов. — Ничего, просто захотелось, — растягивает губы ещё шире Фёдоров. — Давай фит запишем. И клип снимем. Сразу после приезда из Америки. — Снимем, — кивает Скрип. — Обязательно снимем. Что ещё класть с собой? — Лекарства, они в ящике под столом, — бросает Мирон. — Там ампулы, таблетки, шприцы, спирт и салфетки. Адиль подходит ближе и осторожно тянется к сухим губам Фёдорова, легко целуя и чувствуя привкус сладкого чая. — Ты же специально выбрал день, в который у меня были съемки, чтобы свалить из Москвы? — грустно улыбается Скрип. — Да, — честно отвечает Мирон. — Я знаю, как ты относишься к своей музыке, я надеялся, что ты выберешь ее. А ты выбрал меня. И не могу сказать, что я этому не рад. В глубине души я безумно надеялся, что ты приедешь. — Во сколько самолёт? — В три часа ночи сегодня, — отвечает Мирон и замирает. — Руку парализовало… — Могу чем-то помочь? — тихо осведомляется Адиль, оборачиваясь через плечо. — Нет, сама отойдёт, лучше собирай вещи.

***

В самолёте у Фёдорова скакало давление, и от этого серьёзно так болела голова. Судя по хрипам, которые он издавал — просто раскалывалась. Нервно оборачивающийся на Мирона Маркул раздражал Адиля весь полет, равно как и все остальные друзья и знакомые Окси, которые летели поддержать его на баттле. По прилёту они заселились в отдельный двухместный номер, и весь последний день перед баттлом Мирон лежал в кровати, повторяя текст и пытаясь сносить адскую боль в висках и затылке. И перед самим баттлом Фёдоров закинулся кучей лекарств, добавив сверху две инъекции обезболивающего, чтобы не дай бог во время самого действа состояние не ухудшилось. У них был уговор: Адиль должен стоять близко, почти касаясь Мирона, и, если что, прервать баттл на передышку, чтобы успеть привести того в себя. Так они и стоят. Напротив огромный Дизастер — безумная глыба с грудой мышц и озлобленным лицом, а Жалелов горой возвышается за спиной Мирона, да и выглядит совсем не безобидно. Дизастер смотрит с прищуром на них, кажется, что-то понимает, даже в лице меняется, во взгляде какое-то понимание что ли. Адиль английского почти не знает, поэтому только лишь чувствует безумно напряженную атмосферу, но по-настоящему начинает бояться, когда на середине третьего раунда мельком докасается до руки Фёдорова и чувствует пробирающую его дрожь. — Я закончу баттл, — упрямо шепчет Мирон, пока толпа одобрительно шумит за особенно острый панчлайн. — Береги себя, — бросает Адиль уже в пустоту. И Фёдоров заканчивает. А потом дёргает Адиля за рукав, и тот понимает, что сейчас все действительно очень хуево. Они не дожидаются объявления результатов, потому что Жалелов резво выводит Мирона из зала, запихивая в арендованную тачку. — Куда мы едем? — выдавливает Фёдоров. В его глазах страшное марево, ноль понимания происходящего и полная прострация, ему явно безумно больно и плохо, а руки трясутся безбожно. — В больницу. И ответа не следует, а Мирон на заднем полулежит и тяжело-тяжело дышит. Без сознания. Адиль, кажется, никогда ещё так никуда не спешил. Он панически давит на педаль, катясь по ровному асфальту до ближайшей больницы так, что шины свистят. Жалелов английского не знает, но побелевший Мирон на его руках и пачка зелёных, выкинутая на стол медсестры говорит достаточно ясно, чтобы Фёдорова сразу же понесли в палату. — Я с ним, — отрезает Адиль, заваливаясь следом в палату. Мирона раздевают, ставят какую-то капельницу, меряют пульс и давление, а врач, видимо главный, поворачивается и спрашивает: — What is his diagnosis? — Нейросифилис, — выдаёт Адиль. — It doesn’t look like neurosyphilis, — качает доктор головой. — Я не понимаю нихуя, — рявкает Адиль, — Лечите его, блять! Жалелова выпихивают из палаты нещадно и сразу же, потому что слушать истеричные вопли никто не готов, и они только мешают. Скрип держит в руках телефон Мирона, который разрывается на части от звонков. — Фёдоров, если ты не выживешь, я не знаю, что с собой сделаю, — шепчет в пустой коридор Адиль, сползая по стене вниз. Он приходит в себя через три часа, когда вокруг него вертятся медсестры, а Мирон бледный и почти убитый, но все же живой. — У вас был нервный срыв, — коротко сообщает одна из девушек, протягивая ему воду. — Как себя чувствуете? — Хуево, — хмуро бросает в ответ Жалелов, поднимаясь с койки. — Как он? — Анализы на нейросифилис показали отрицательные результаты. Это, естественно, не точная информация, все тесты нужно повторить раза четыре минимум, чтобы прийти к окончательному выводу. Мы уже взяли пробы, вам придётся подождать день результатов. — Не проблема, — отмахивается Адиль. — Я останусь с ним. Жалелов осторожно подходит к Фёдорову ближе, внимательно вглядываясь в закрытые глаза. На деле же он просто ждёт ухода медсестры, чтобы остаться с Фёдоровым наедине. И она уходит, проверив все капельницы и поправив на Мироне одеяло. Только тогда Адиль позволяет себе упасть рядом и лбом к истощившемуся плечу прижаться. Хочется мгновенно оказаться кем-то, вроде ребёнка, чтобы все это мозг не ебало, и можно было без зазрения совести лежать рядом с Фёдоровым и рыдать в чужую рубашку. Но Адиль уже давно взрослый мужик и гулкий плач в себе давит, а наружу вырывается только тихий безнадёжный стон. — Почему ж у меня из-за тебя, еблана, из рук все сыпется? Придурок, только бы у тебя не подтвердился диагноз… Мирон, конечно, не отвечает, а Адиля страсть как ломает услышать его голос, даже его эти отвратные рассуждения на тему того, что его смерть — это всего лишь смерть и ничего большего. Но Мирон молчит, у него даже веки не дрожат. Прямо как на его этом клипе с Марком, где он на операционном столе лежит. — А если вдруг у тебя окажется что-то хуже, чем этот чертов нейросифилис, я уйду вместе с тобой, так и знай. Это будет ебанная смерть года.

***

Ваня с ног сбивается, пытаясь найти этих двоих в чужом и холодном Лос-Анджелесе, истерично мечется на такси по барам и клубам, поднимает на ноги всех, даже тех, кто сейчас в Москве, потому что предчувствие у него плохое. Порчанский единственный разделяет его волнение, остальные же шлют нахуй. Причина проста — дядьки взрослые и, вроде, не тупые. Ваня их ищет до самой ночи, и в половину второго, когда он уже начинает звонить в морги и опрашивать на хуевом английском по особым приметам, ему звонит Мирон. Только из трубки вместо Фёдорова раздаётся голос Адиля, посаженный и какой-то безнадёжный. — Не ищи нас, мы в больнице. Мирону будут делать операцию. — Какую операцию? Че вы там несете вообще? Издеваетесь? — истерично вырывается у Рудбоя в телефон. — Дай мне Мирона! — Он не может говорить. Он до сих пор без сознания. — Где вы? Что случилось? Я приеду. — Не надо. Мирон сам тебе все расскажет потом, если захочет. Не надо приезжать. — Да что, блять, произошло?! — рявкает в динамик Ваня, но из смартфона доносятся только короткие гудки. — Ебаные пидарасы…

***

Первое, что видит Мирон, когда распахивает глаза — длинноволосую голову Адиля на своей груди. И мгновенно мягко пальцами в его волосы зарывается. Жалелов чуть ли на месте не подскакивает и смотрит Фёдорову в глаза. Тепло-тепло. Долго. Наверное, даже нежно. — Твой диагноз не подтвердился. Анализы, которые ты делал ещё в России, показали ошибочные результаты. Но у тебя в голове киста, и она давит на очень важную часть мозга, поражение которой и вызывает твои симптомы. Тебе предлагают операцию. Точнее, настаивают, потому что киста растёт. — Дай угадаю, — хрипло шепчет Мирон. — После операции у меня шансы пятьдесят на пятьдесят выжить? — Да. Киста в таком месте, что резать опасно. Но я уже пригнал сюда лучшего хирурга Америки, — чуть усмехается Жалелов. Очень грустно, надо сказать, усмехается. — Сколько ты за это отвалил? — Не важно, — отмахивается тот, осторожно беря Мирона за руку. — Я люблю тебя. Слова как мешком по голове. Они никогда этого друг другу не говорили, обходились без этой дурацкой формулировки, банальной и скучной, а тут Адиль выдаёт ее так неожиданно и отчаянно. И к щеке Фёдорова носом прижимается. — Я тоже, — выдыхает Мирон в ответ. А это, сука, оказывается сложно. Очень сложно сказать, но потом вдруг отпускает и на душе становится легко, даже умирать не страшно. Только вот умирать теперь как никогда не хочется. — Это согласие на операцию, — протягивает Адиль бумажки. — Если готов — подписывай. Начнут делать уже сегодня. Мирон трясущимися руками подпись свою чиркает в правом нижнем углу, даже не читая. — Я буду рядом, — уверяет Адиль, целуя в висок. — Все будет нормально. — Верю, — выдаёт неслышно Мирон. — Тебе — верю.

***

Адиль внимательно разглядывает тонкий шрам на затылке Мирона, проводя по нему пальцами. Он здесь уже больше недели с момента операции, а Фёдоров ещё в себя не пришёл. Врачи говорят, что все прошло хорошо и успешно, и что у Мирона просто сильно истощился организм за то время, пока он думал, что умирает от нейросифилиса. И на Адиля это в принципе вообще не похоже, но он сгорает от волнения и в конце концов не выдерживает, позорно для себя набирая номер Евстигнеева. — Вань, Мирон лежит после операции. Приезжай. — Он в себя пришёл? — взволнованно бросает Рудбой в трубку. — Нет. Я сам решил, что тебе нужно приехать. Больница имени Санто Стефано. Адиль выключает телефон, приземляясь прямо на пол рядом с койкой, поднимает руку, вслепую хватаясь за пальцы Фёдорова. Ему уже не первый раз кажется, что он чувствует, как Мирон легонько шевелит кончиками пальцев. Но все-таки кажется. Ваня приезжает буквально через пятнадцать минут на пару с каким-то пакетом из фастфуда, с порога впихивает его Адилю со словами «знаю же, что не жрешь», и только потом к Мирону движется, опускаясь на корточки перед его кроватью. — Ты знал про его состояние, да? Он нам ничего не рассказывал. — Знал, — не отрицает Жалелов. — Он был уверен, что у него нейросифилис, но анализы показали ложноположительные результаты. А симптомы нейросифилиса были похожи на то, что вызвала его киста. — Почему он нам не рассказал? Вы с ним знакомы три месяца от силы, а я его знаю больше пяти лет… — Ревнуешь? — фыркает Адиль, подбираясь ближе и легко прикасаясь к рукам Мирона. — Он не хотел вас огорчать, скорее всего. Он же был уверен, что умрет в этом месяце. А я узнал просто потому, что так сложились обстоятельства. — Ты его хоть любишь? — вдруг горько усмехается Ваня. — А ты-то сам как думаешь? Рудбой потирает глаза, в которых блестит что-то, кажется, закрывает лицо руками. — Если хочешь — езжай в отель, я посижу с ним. Ты, скорее всего, уже заебался тут торчать. — Не хочу. — Ну тогда сиди, — пожимает плечами Рудбой. — Поешь, а? Адиль хмуро кивает, подходит к Фёдорову и наклоняется. В лоб целует. Непонятно, зачем. Задевает, наверное, что Ваня не верит в его чувства. Хотя Жалелов, собственно, при нем их старается не демонстрировать. — Д… Диль, — хрипло вырывается из тонких бледных губ. У Скрипа едва грудь не рвётся от напряга, когда он слышит знакомый голос. Ваня тоже подскакивает и вглядывается в тонкую морщинку между бровями на лице Мирона. — Я здесь. Как ты себя чувствуешь? Фёдоров с трудом веки разлепляет, внимательно следит за лицом Адиля неверящим взглядом. — Фёдоров, блять, я так рад, что ты жив, — выдаёт Рудбой. — Ну ты и мразь, конечно, что не рассказывал ничего. — Вано, отвернись, — просит Мирон, не двигаясь из-за прицепленных по всему телу датчиков. — Это ещё зачем? Думаешь, я не знаю, что вы в жопу долбитесь? — скептически фыркает Евстигнеев. — Нет. Рыдать просто хочется, — легко отвечает Фёдоров. Адиль обнимает Мирона, прижимаясь к нему лбом, пока Ваня, цокая языком, отворачивается. Евстигнеев с ним вместе уже пять лет, они прошли через многое, но он ни разу не видел, чтобы по лицу с этими жесткими немилосердными чертами катились слезы. И видеть это дозволено только угрюмому казаху с перманентно каменным ебалом. Никакой сладости, никаких непонятных соплей в их отношениях нет. Они оба жёсткие, как наждачная бумага. Там, где любой человек бы ревел белугой каждый вечер, глядя на то, как помирает самый близкий тебе мужик, Адиль просто был рядом и находил силы не закатывать истерик, а просто и безоговорочно верить. Там, где любой человек опустил бы руки и позволил бы самому близкому своему любить себя, зная, что причинишь ему страдания, Мирон бежал хитро и изощренно, пытаясь огородить Адиля от переживаний. Они прошли через огонь, воду и медные трубы, даже не будучи друг другу близкими друзьями. Просто потому, что Адилю рвало крышу рядом с Мироном, а Мирону — с Адилем. И вышли ебучими победителями.