Смена парадигмы

- Мама... Я чувствую страх, что сковывает меня, намертво привязывая к земле, не давая ступить и шагу. Эти крики и стоны приводят меня в оцепенение, но наперекор своему страху и самому себе, я пытаюсь бежать, вот только на помощь или из-за опасения за свою жизнь? - Не надо! Уши пронзает женский крик, вперемешку со всхлипами, от которых я бегу. Бесполезно. Я падаю на землю, чувствуя ее влагу и запах, невольно морщась от падения, ведь удар приходится прямо по щеке и колену, которое пронзило острой, пульсирующей болью. Пытаясь подняться, снова теряю равновесие, поэтому мне приходится опираться ладонями о землю, стоя на четвереньках. Хватаясь за ветку какого-то кустарника, я медленно, но верно поднимаюсь на свои ноги, с ужасом поворачивая голову назад, но там ничего нет. Лишь наш дом, внутри которого я вижу, как развиваются занавески из-за приоткрытого окна на кухне. Я чувствую ветер, ощущаю то, как он проходит меж моих пальцев и локонов волос, развивая их, будто расчесывая. Но я не слышу его. Будто оглох в одно мгновение, и лишь, тонкий, раздражающий свист, разносящийся с левой стороны. Теперь я не слышу криков и плача, но это не успокаивает меня, а заставляет бояться еще больше. - Сынок. Этот голос не заставляет меня бояться или переживать, я знаю его. Это голос моего отца. Я поворачиваюсь к нему, чтобы спрятаться в его объятиях и зажмуриться настолько сильно, что в глазах начнет мерцать. Но я не могу. - Чего ты испугался? Говорит он с теплой улыбкой, и даже если бы он не показывал её губами, всё было видно по глазам. Его сильные руки тянутся ко мне, приглашая подойти ближе, я понимаю это, когда вижу, как плавно сгибаются его пальцы, приманивая к себе. И я сдаюсь. Крепко прижимаясь к его груди, я обвиваю руками его тело, в районе рёбер, а подбородком упираюсь в плечо, закрывая глаза. Теперь я не слышу звон ушах, теперь слышно моё тяжелое дыхание и пульс в висках, будто пробежал пару километров. Отец всегда присаживался на корточки, когда говорил со мной или обнимал. Ему было несложно и наклоняться, но удобнее всего была именно эта поза, чтобы иметь возможность быть на ровне со своим ребёнком. Я не могу ответить на вопрос отца, не потому что не хочу, а потому что моё дыхание до сих пор не пришло в норму, и всё, что остаётся мне делать - это судорожно вдыхать воздух, часто вздымая грудную клетку, а вместе с тем и плечи. - Всё хорошо, теперь я рядом, - говорит отец, и я открываю глаза, часто моргая из-за яркого, дневного света. - Теперь всё будет хорошо. Я поднимаю на него свой взгляд, немного отводя голову назад, чтобы разглядеть его лицо и я вижу, что отец улыбается. Но это не его улыбка. Он обнажает ряд зубов, широко раскрывая глаза и скалится. Из-за этого мне опять не по себе и я резко отступаю назад, разрывая объятия, но он хватает меня за запястье, болезненно сжимая кожу. И я просыпаюсь.

***

- Слава Богу, Вы пришли в себя... - тяжело выдыхает медсестра, закрывая книгу и подрываясь с места, чтобы подойти ближе. Девушка дотрагивается до моего лба, проверяя температуру. Её ладонь теплая и немного влажная, так как она убирает пот с моего лица. Должно быть жар. - Не двигайтесь, я сейчас позову врача. Смотря на медсестру, замечаю, что у нее дрожат руки, из-за чего свободной ладонью она опирается на постель, по-видимому стараясь это скрыть. Её волосы небрежно выпадают из завязанного сзади пучка, а её удивлённый взгляд бегает по моему лицу. Такое ощущение, будто она меня впервые видит, а не наоборот. - Где я? Первый вопрос, который только и смог сформулировать, остаётся без ответа, слыша звук хлопающей двери о стену.