Shisutemuerа

Ацуши всего шесть лет, когда он понимает — все, баста, его песенка спета и «хорошо» бывает только в глупо-сопливых сказках. Потому что он утром находит труп своего одногруппника, повешенного на ветке старой давно не цветущей сакуры. Потому что в наказание ему вспарывают запястья, потому что воспитатели в детском доме — моральные уроды и все поголовно шизофреники с раздвоением личности. Накаджиме не страшно — ему жутко больно и обидно. Потому что пожить еще не успел, потому что, черт побери, он хочет нормальную жизнь без каждодневного страха оказаться заживо закопанным на заднем дворе приюта. Он хочет жить, хочет доказать всему миру, что он не бесхребетная тряпка. Ацуши всего семь лет, когда он умирает — директор не доглядел, и маленькому эсперу слишком глубоко вонзили нож в спину. Его могила — одна из множества таких же простых и однотипных холмиков земли с давно сгнившим одним единственным цветком на каждом, его могила — метр в глубину, без гроба, и деревянная дощечка с противным номером — 15.5. Пятнадцатый труп в этом гребаном мае, пятнадцатый ребенок, погибший всего за чертовы две недели. У Ацуши недавно был день рождения — всего полторы недели назад — а вот он уже лежит в мерзлой непрогретой и полной камней земле — его теперешнее скромное место жительства находится по адресу «пятый ряд, холм Мертвецов». Холм Мертвецов — своеобразное место для «элиты». На самом деле тут просто места больше и вообще неизвестно, каким по счету здесь оказался закопанным Накаджима. В этом году дети в этом месте стали умирать непозволительно часто. Ацуши не страшно — ему холодно и не хватает воздуха, в глотку забилась земля, а под кожей уже копаются жуки и червяки. Ацуши не страшно — он чувствует, что почти все его органы или сгнили, или были съедены. Ацуши не страшно — от него остался один скелет, и бояться уже нечему. Ацуши — уже не Ацуши. Это труп под метром земли, без гроба и каких-либо опознавательных знаков. Ацуши в буквальном смысле восстает из мертвых и пытается жить заново — господи Боже, как же его все это бесит. Потому что за свою, пусть и короткую, жизнь этот мир так его достал, что Ацуши живет, скрипя зубами, и от ненависти ко всему живому просто сгорает изнутри. Его бесит абсолютно все — и люди, которые в этом мире ничего не понимают, и Боги, которые этот гребаный мир создали. У Накаджимы там, между ребер — зияющая пустота, обвитая железными цепями, и густой комок черного всепоглощающего отвращения к самому себе и всей жизни в целом. Он атеист и в Бога не верит — хотя бы потому, что его существование уже противоречит законам Божьим. Он — нечто аморальное, нечто такое, чего люди с суеверным ужасом боятся. Ацуши смешно. Он улыбается, прошаривая своеобразное приютское кладбище, и вспоминает, где кого закопали. Ацуши — пережиток прошлого. Потому что приют уже лет тридцать как закрыли, а на его месте осталось лишь полуразвалившееся здание с задним двором из кучи трупов под ногами. Жители небольшой деревеньки близ Йокогамы крестятся и бегут от этого места как можно дальше, чтобы не умереть раньше положенного — в решетке ржавых ворот им чудится черный, словно сама Адова бездна, маленький силуэт с белозубой широкой улыбкой, полной чистейшего безумия, и тянущий к ним свои руки, с которых капает черная вязкая жидкость. Чудовище, монстр — Ацуши весело. Даже в года, когда приют еще работал, его тоже обходили стороной — но уже по совсем другой причине. Голодные взгляды щуплых, словно обтянутые кожей скелеты, детей, готовых впиться друг другу в глотки, пугали до дрожащих коленок. Ацуши помнит, как один мальчишка начал пожирать других детей. Даже таким зверством никто не брезговал — жить хотелось всем. Даже Ацуши когда-то хотел жить. Только это время давно прошло, а сам Накаджима — застрявший меж небом и землей призрак, желающий человеческой крови. Он не может выходить за пределы заброшенного приюта — таково условие того договора, который был заключен без его ведома. Пока его не пригласят куда-либо — он не сможет выйти за порог ржавых ворот. Но как только кто-то сюда войдет… Ацуши улыбается — он бестелесная сущность, ему не составит труда заставить укушенного следовать своим приказам. Накаджима в этом не сомневается — у него никогда не было моральных принципов, а совесть, видимо, удавилась еще когда он был в утробе матери. Ну и хорошо. Возможность убежать из этого чахлого местечка появляется только спустя три года с его воскрешения — какие-то молодчики, явно недавно приехавшие на каникулы к своим бабушкам-дедушкам, решили опровергнуть местную легенду и просто получить адреналин. И поперлись в заброшку. Ацуши смеется — это место еще похуже леса Аокигахары, и даже он со своей безбашенностью не рискнул бы лезть сюда. Кибо но Ширута — это место, где умирают надежды и мечты, место, где вырастают самые опасные люди, Кибо но Ширута — это место, где нет никаких правил и обязательств. Кибо но Ширута. «Приют надежды». Ацуши сплевывает от отвращения. Кибо но Ширута — то самое место, где на полном серьезе стоит повесить табличку «みんなに希望を残す»* над входом. Потому что никакой надежды здесь нет. Это место — самый жуткий кошмар любого человека. Если попал сюда — будь готов к тому, что уже не выйдешь. Никогда. Ацуши с самого детства хотел сбежать отсюда. Навсегда. Чтобы никогда не возвращаться и не вспоминать об ужасе, пережитом в стенах этого приюта. Ацуши чертовски страшно находиться здесь. Потому что у стен есть уши, стены хранят множество тайн, стены по ночам шепчут истории воспитанников Кибо но Ширута. Ацуши и сейчас хочет свалить из этого места. Только Кибо но Ширута не отпускает. Никого и никогда. Существо — никак иначе Ацуши сейчас назвать себя не может — следует по пятам за троицей школьников-подростков, которым, на вид, не больше лет тринадцати. Самый максимальный возраст, до которого доживали в Кибо но Ширута. Тебя или до этого забирают, или воспитатели куда-то отдают-продают, или подыхаешь не своей смертью в запутанных коридорах. Дети в Кибо но Ширута дохли как мухи. И появлялись, как трава летом. Их собирали со всего округа, некоторые были даже с другого конца Японии, одна девчонка так вообще из Америки или Канады была — Ацуши не запомнил, потому что померла эта девчонка с задорными хвостиками и милой улыбкой через два месяца, перерезав себе горло. В их деревне такое часто случалось — сюда привозили детей и бросали на произвол судьбы, чтобы через день-два их находили или воспитатели, или сами жители деревни приводили их сюда. И повышенная смертность в этой маленькой деревушке не была чем-то сверхъестественным. Даже каким-то обыденным становилось хоронить кого-то через два дня на третий. Подростки пугаются, кричат, но через пару минут смолкают — Ацуши убивает быстро, ему не нравится слушать чьи-то крики. Он выпивает их кровь, а потом замечает четвертого — щуплый пацаненок лет одиннадцати, явно последовал за старшими, чтобы что-то доказать, со светло-серыми волосами и зелеными глазами. Непримечательный, обычная серая мышь, которая потом неудачно попытается выделиться из толпы, но упадет и сломается — так со всеми случается, исключений из правил нет. Мальчишка трясется как лист на ветру и упирается лопатками в обшарпанную стену — на ней брызги застывшей крови, чей-то скелет под ногами и порванный старый плюшевый медведь. Ацуши улыбается. Кажется, он нашел себе нужное тело. Сожрать душу этого трясущегося мусора труда не составляет, и Накаджима подтягивается — кости хрустят, а перед глазами все еще немного размыто. Он оттирает старое зеркало от копоти и берет валяющиеся рядом ножницы — они ржавые, в чьей-то крови, но сойдет. Пряди падают на пол, железо при ударе выдает звонкое эхо, летящее по заброшенным коридорам. Рвано постриженная челка щекочет лоб, длинная прядка касается ключицы, а Ацуши улыбается — глаза у его оболочки теперь желто-фиолетовые, цвета золотого заходящего солнца и спелых слив, какие были у него при жизни. Правда, сам он был брюнетом, но это не особо волнует эспера. Для мальчишки сбежать из деревни в одиночку очень сложно, но Накаджиме это удается легко — он перебирается из своей давно прогнившей насквозь, но все еще населенной деревеньки куда подальше, чтобы забыть о кошмаре детства и синдроме «надежды». Кибо но Ширута не отпускает. Кибо но Ширута будет тебя преследовать, куда бы ты ни направился. И Ацуши это наконец понимает. Ему кажется, что его кто-то преследует, кто-то очень хочет вернуть его обратно, в Кибо но Ширута. Ацуши не хочет. Ацуши наконец обрел то, ради чего мучился все эти чертовы сорок лет. Он обрел свободу, он сбежал из Кибо но Шируты, он больше не вернется в это кошмарное место. Накаджима уже умер, так что еще нужно этому проклятому духу «надежды»?! Разве он не много натерпелся?! Ацуши хватается за волосы и трясет головой, пытаясь выгнать голос из своей головы. Его физическому телу сейчас около пятнадцати, а его душе — уже, черт побери, сорок четыре. К физическим восемнадцати Ацуши решает перебраться в Йокогаму и случайно натыкается на Дазая Осаму — Ацуши смешно до колик в животе, потому что он знал отца этого мальчишки. Субару был младше него на три года — щуплый мальчишка с неопрятными кудрявыми темно-каштановыми волосами и почти белыми глазами — цвет радужки у него был удивительно светлый. Скорее всего потому, что Субару был слепым от рождения. За это его, судя по всему, и бросили. Ацуши был единственным, кто нормально относился к инвалиду, приглядывал за ним, взяв под свое крыло. Среди воспитанников он пользовался достаточно дурной славой, чтобы не лезли ни к нему, ни к тем, кого он взял под свое крыло. А таких было всего двое — тот же Субару и маленькая, еще младше них на год, Акутагава Акеми. Накаджима присматривал за ними, так как все отказывались принимать новичков — да еще к тому же слепого и шизофреничку — к себе в компанию. Да впрочем, у них у всех было что-то не в порядке — у кого со здоровьем, у кого с крышей. Иначе бы их не бросили и они бы сейчас сидели в теплых домах со своими родителями. Еще смешнее становится, когда Ацуши встречает сына своей подопечной — у Рюноске, судя по всему, туберкулез, но способность не позволяет ему откинуть лапки раньше времени. Накаджима не интересуется — он находит нужную информацию, и все становится на свои места до невозможности просто. Акеми, после разорения приюта, вместе с Субару и еще парой ребят постарше смогли перебраться в трущобы близ Йокогамы, а потом их пути разошлись. Субару смог продвинуться за счет того, что хорошо усваивал материал и в конечном итоге выучился на юриста, выбравшись в город и попав под опеку не бедной доброй семьи. А Акеми не выбралась и всю жизнь проработала девочкой на побегушках, загремев к своим двадцати годам в бордель и родив в двадцать три сына, а спустя еще пять лет — дочь. В свои тридцать один она умерла от рака, оставив детей одних. Ацуши видел, что получилось из всего этого. Оба младших Акутагавы, судя по всему, считают свою жизнь сплошным Адом. …Наивные обиженные дети. Кибо но Ширута — вот настоящий Ад. Тот, кто это прошел и не сломался — уже герой. Ацуши — сломанная кукла, подавленная волей Кибо но Шируты, но все еще трепыхающаяся марионетка «надежды». Ацуши это признает. Потому что не_сломанным из Кибо но Шируты не выходил никто. Ацуши еще помнит, что с ним делали — воспитатели решили поразвлечься, переборщив с градусом, и маленький Накаджима пошел, как это называется, «по кругу». На нем испытывали различные пытки, потому что на брюнете все заживало как на собаке — и иглы под ногти, и раскаленный свинец в рот, и сдирание ногтей, и гвозди в руки или ноги. Или что помасштабнее — вроде железной девы, стащенной из подвала, где подобного хлама было навалом, колумбийского галстука** или освежевания. Потому что эти сволочи додумались, что у Ацуши повышенная регенерация, и он так просто не сдохнет. Еще «приютом надежды» называется, тьфу. Ацуши противно. А еще страшно и жутко. Он с содроганием вспоминает, что с ним делали в Кибо но Ширута, что пришлось пережить остальным. У Ацуши-то от рождения болевой порог выше обычного, а у некоторых он был даже понижен. Накаджима коротко улыбается и пожимает Рампо-сану руку — удивительный человек, смог догадаться о его истинной сущности из обрывков газетных записей того года. Даже до Дазая еще не дошло. Блондин обнимает Эдогаву и впивается клыками в подставленную шею — детективу хватило красочных рассказов, документации, которую нашел тигр среди завалов ненужного хлама в библиотеке родной деревни, и демонстрации Кибо но Шируты, куда оба съездили на днях, чтобы понять и принять нового «маньяка» в Йокогаме. На следующий день извечный соперник По ходит слегка вялым и задирает ворот рубашки повыше. Ацуши весело. Ацуши сидит, закинув ногу на ногу, на столе босса Портовой мафии, улыбаясь-усмехаясь приторно-сладко, как сам Мори, и любуется удивленным выражением лица малышки Элис и все того же Огая, покачивая в руке бокал с чей-то кровью — удалось стащить из больницы, так как убивать Рампо-сана не хочется, а с тем количеством, которое пьет Накаджима, кровь в организме просто не успевает восстановиться. Вот и приходится выкручиваться. Йосано — умничка. — Вы не против посвятить моей скромной персоне пару минут, Мори-сан? — улыбка растягивается шире, и блондин удовлетворенно жмурится, видя настороженность на лицах обоих — тигр ведет себя слишком развязно для того, кем его привыкли видеть. Ацуши до колик в животе смешно, потому что никто не хочет замечать очевидного, потому что все слишком изнеженные детишки, не способные догадаться о самых простых вещах — в мире есть и другие люди, есть те, кто пережил гораздо больше. Ацуши Накаджиме уже сорок семь лет, и он — единственный выживший из Кибо но Шируты, «приюта надежды» и самого опасного и страшного места в Японии. Аокигахара ни в какое сравнение не идет. В Кибо но Ширута в общей сложности расстались с жизнью около трехсот пятидесяти детей — и это только со слов жителей, которые видели выносивших за пределы приюта трупы воспитателей, — в Кибо но Ширута нашли около сотни не опознанных трупов и примерно столько же могил. Ацуши Накаджима — оживший мертвец, пережиток прошлого и монстр, для которого человеческая жизнь — пустой звук. Ацуши Накаджима — ошибка системы, которой здесь и сейчас быть не должно.