Ты-дерьмо, но это не мешает мне любить тебя.

Дазай любит Чую. И Чуя любит Дазая, вот только полные штаны гордости не позволяют парню показывать свои чувства. Он не может произнести « я люблю тебя» или просто порадовать милым словечком. Он не может обнять Дазая, погладить по голове, зарываясь в каштановые волосы и говоря, как же сильно скучал по этому идиоту. Ну, а что уж говорить о разного рода поцелуях? Нет-нет, Чуя будет бить Осаму в грудь и живот, стоит ему подойти слишком близко к голубоглазому. Он будет ругаться матом, кричать, надрывая горло до боли и хрипоты, круша все, что видит, опрокидывать стулья, сдергивать занавески или же просто со всем силы колотить кулаками стену до синяков на костяшках, разорвавшийся кожи и крови. А Дазай потом, сидя на полусломанном стуле в разгромленной кухне, будет обрабатывать ранки Накахары, попутно напевая веселые песенки. И пока шатен не обнимет Чую, сказав, как он ему дорог, голубоглазый будет дуться.

***

Накахара лежит на краю кровати, немного согнув ноги в коленях. Дазай, внимательно наблюдает за мило сопящим рыжим котенком, который, казалось, выглядит так невинно и беспомощно, что хочется как можно сильнее прижать его к себе, защищать от всего плохого и никогда не отпускать. Вдруг Чуя, немного поежившись на месте, поворачивается на другой бок и двигается ближе к шатену, используя для этого правое плечо и бедро. Осаму, пользуясь моментом, обнимает парня и оказывается успешно отвергнутым, ибо Накахара скидывает с себя его перебинтованную ручонку, чем привлекает недоумевающий взгляд обладателя этой руки. Чуя жмется к теплому телу, постоянно дрожит и дергается, будто по его телу пустили ток. В попытке сменить позу сна, Накахара оказывается на груди Дазая, да и к тому же, почти ему перпендикулярно. Чуя еще некоторое время поочередно сгибает ноги в коленях, подобно собаке, закапывающей свою заветную косточку. Странные телодвижения прекращаются, когда обладатель лазурных глазок, лежа на правом боку, принимает позу странной креветки. Осаму не смеет хоть чуточку пошевелится, пускай его рука затекла под бедром Чуи, пускай рыжие пряди щекочут его шею и подбородок, пускай ему нужно дышать как можно тише и меньше, лишь бы лишний раз не потревожить спящее чудо. Дазай очарован Чуей. Его длинными ресницами, его изредка вздрагивающими верхними веками больших глаз, в которых при возможности можно утонуть под градом бушующих волн, его немного приоткрытым ртом, через который слабо видно ряд верхних зубов. Ему бы веснушек, думает Осаму. Парень нежно берет в свою ладонь ладонь Чуи, не ставшую менее мягкой, несмотря на многочисленные порезы и ожоги. Наутро, когда первые солнечныt лучи с ярым оптимизмом буду пробиваться сквозь стекла окон, заставляя глаза щуриться от яркого света, Дазай задумается, кому вообще нужно это треклятое солнце, когда у тебя есть собственное, что сейчас лежит на тебе, обнимает твою шею, тихо сопит и как ты, жмурит глаза?

***

Осаму лежит спиной к рыжеволосому и уже как десять минут заметил, что Чуя дышит поверхностно, обрывисто. От него ни шороха, ни малейшего движения, которое Дазай наверняка почувствовал бы. Дрожащий вдох. Дрожащий выдох. У шатена уже сдавали нервы, и он таки решил перевернуться, чтобы посмотреть, что там происходит. Осаму впал в ступор. По щеке и переносице Накахары слезы текли одна за другой, а в районе уха на подушке уже образовалась мокрая лужица. Дышал парень ртом, ибо нос был заложен, и крепко сжимал середину доставшегося ему одеяла. Ступор. Испуг. Замешательство. Волнение. Умиление — Чу-уя~, — ласково протянул шатен, забирая плачущего паренька в свои крепкие объятия, — Малыш Чуя, все хорошо, я рядом, — приговаривал Осаму, гладя рыжие волосы. Двадцатидвухлетний малыш Чуя поежился и прижался к Дазаю, упираясь холодным носиком в выпирающую ключицу. Его дыхание постепенно нормализовалось. — Доброе утро, соня~, — утром, увидев, что Накахара медленно открывает глаза, скажет Дазай, все также обнимая свое солнышко. Чуя же, немного залившись краской, ничего не ответит, наслаждаясь каждой секундой первой половины дня, проведенной вместе. А Дазай ему ничего не расскажет.

***

— Котенок, прости, я сегодня не смогу лечь с тобой, у меня кое-какие дела, — сообщил Осаму, теребя коротышку по голове. — Больно мне это нужно, — фыркнул Накахара, немного отвернувшись, думая, блять, на самом-то деле нужно, — Опять собрался утопиться в ближайшей канаве? — спросит он, осматривая этого суицидника, черт бы его побрал, с ног до головы. — Хотелось бы, конечно. Это по работе, нужно устроить засаду ночью. — Почему я не могу пойти с тобой? Признайся, ты просто боишься за свою репутацию, ведь моя способность гораздо мощнее, — в голубых глазах парня заиграли искорки азарта и забегали чертики. — Зато я после ее использования не лежу полумертвым на земле, истекая кровью и хриплым голосом прошу: « Дазай, отнеси меня», — спародировал Осаму, — Глупый, это ведь моя работа, не твоя, к тому же, я очень волнуюсь за тебя. С ответом Чуя помедлил, обдумывая выше сказанное. — Но я тоже сильно переживаю, Дазай, — не придурок, не идиот и ни одно из других оскорблений, а именно Дазай. — Чего-чего? — переспросил Осаму, по-детски прислонив руку к уху, думая, что ослышался. — Пиздуй, давай, — глубоко вздохнул Чуя, выталкивая шатена за дверь. На часах 06:17. Осаму, уставший, медленно доходит до черной двери, отпирает ее одним из многочисленных ключей на связке старается как можно тише ее открыть и войти. Он уже представляет, как войдет в просторную комнату. Чуя спит, уже, наверное, скинув мягкое одеяло. Вся кровать в его распоряжении, потом входит Дазай и не снимая пиджака, с силой грохается рядом, мгновенно отправляясь в сказочное царство дядюшки Морфея. Накахара же, проснувшись поутру, надменно глянет на друга и накрыв его, пойдет на кухню и, что-то ворчя себе под нос, будет жарить любимую картошечку Дазая. А может, сейчас шатена встретят теплые объятия сонного Чуи, как только тот войдет в комнату? Что-то Осаму замечтался. Характерный для ручки двери щелчок, легкий скрип и вот Дазай в комнате. Рыжеволосое чудо сидит на середине кровати в позе лотоса, держа в руках одну из подушек и сверлит шатена презрительным взглядом, полным ненависти. На нем большая футболка, один рукав которой сполз вниз по руке, оголяя худое плечо. Его волосы- гнездо каких-то птиц, всеми силами старающихся сделать свое жилище как можно уютнее. Вся кровать помята, половина одеяла валяется на полу. Хаос. — Что случилось? Почему не спишь, сол…- виновник сего торжества не дал шанса договорить. — Дазай, ты, блять, ебанный кусок дерьма! — чуть ли не кричит Чуя, — Что ты есть, что нет, всегда приносишь одни проблемы, — он встает и медленно подходит в Дазаю, акцентируя каждый свой шаг, — Сука, сейчас ты снимешь свои шмотки, — Накахара с силой растегивает пуговицы на одежде Осаму, чуть ли не срывая их с корнями, — ляжешь на эту кровать и будешь. Спать. На. Этой. Чертовой. Кровати, — на каждое сказанное слово Чуя тыкал пальцем шатена в грудь, а договорив, собрал всю свою злость и ногой ударил один из четырех столбиков, держащих кровать. Сразу после этого он вскрикнул и взялся рукой за ушибленные пальцы, понимая, что обуви на нем не было, следовательно, смягчить удар было нечему. Дазай мысленно поднял упавшую на пол челюсть. — Аккуратнее, Чуя! Я не понимаю, почему ты так злишься? Накахара засмущался, отвел взгляд, который, как показалось Осаму, перестал излучать негативные эмоции. С несколько секунд изо рта рыжеволосого выходило что-то невнятное и нечленораздельное. — Я не могу заснуть без… твоего идиотского храпа-сопения-дыхания. — Ты хотел сказать «без тебя»? — Дазай ехидно улыбнулся, садясь рядышком с Чуей и приобнимая его за плечи. — Не хотел… Да, хотел, но это совсем не имеет значения, ведь ты все тот же кусок дерьма, коим всегда был. — А ты все тот же злой коротышка, которого я безумно люблю, — Осаму легонько коснулся покрасневшей щеки своими потресканными губами. Чуя обнял его в ответ.