Вышел месяц из тумана...

А потом мы и вовсе остались вдвоем. Молли стало хуже, и я отправил Джин к ней. Честно говоря, мне так было даже легче. В последнее время присутствие Джин несколько тяготило меня. Снейпу приходилось проделывать со мной все эти фокусы с бинтами и обтираниями уже гораздо чаще, мне становилось все хуже, и я уставал тратить силы на то, чтобы поддерживать хотя бы минимальное общение. Со Снейпом неожиданно оказалось проще. Он не просил на него никак реагировать, не требовал моего внимания, и если я не обращался к нему сам, ограничивал общение только необходимыми фразами. Мне так было легче. Временами я просто отключался, теряя сознание на несколько минут, потом снова приходил в себя, неизменно находя его где-то поблизости. Мы почти не разговаривали даже в те минуты, когда я на час-другой был в состоянии бодрствования. Он без слов угадывал мои желания, я же по первому требованию находил под своими пальцами его руку. Сил на то, чтобы ругаться, не было уже давно. Я потерял счет дням и времени. Все слилось в один темный клубок. Мир различался запахами трав, запахом масла лимона, запахом волос Снейпа, запахом растаявшего снега и мокрой земли, доносившимся с улицы, когда он по нескольку раз в день проветривал комнату. Меня не пугала даже боль, все усиливавшаяся с каждым днем. Он спрашивал меня о ней, но я молчал в ответ. Честно говоря, мне хотелось покоя. Для него. От меня. Я не говорил ничего, даже когда боль стала яркой, как слившиеся в один пожар вспышки огня по всему моему телу. Я сжимал пальцами край простыни в те моменты, когда пальцы еще слушались меня, едва различая звук его голоса. Он сидел рядом, читая мне письма из Хогвартса, зачитывая какие-то отрывки из книг, которые я часто даже не понимал. И когда посреди ночи вспышка словно поднялась по моему телу, как огонь, постепенно захватывая ноги, живот, грудь, голову, я успел только поблагодарить Бога за избавление. — Гарри, Гарри, Гарри… Я слышу сквозь какой-то глухой вязкий туман низкий голос, почти нараспев произносящий раз за разом мое имя. — Гарри, Гарри, Гарри… Мне почему-то смешно, и я улыбаюсь. Мне хорошо, так тепло, так спокойно. Сбоку, слева, какое-то странное ощущение, будто тепло птичьего тела. Такая гладкость голубиной спинки, согревающий меня жар. Я улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь… * * * — Тебе водить, — слова долетают до моего сознания, но я воспринимаю их только спустя несколько секунд. — Я не умею… Теплые пальцы касаются моих волос, щеки. — Надо. Ты ведь не можешь отказаться. Я тебя нашел. — Нашел…— сквозь сон повторяю я. — Так нечестно. Я назвал тебя по имени. А ты отказываешься водить. Я вздыхаю. — Зачем? — Так надо. — Нужно прочесть считалку. Ты неправильно играешь. — Хорошо. Я прочту. Я слышу глухой голос, произносящий в мое ухо незнакомые слова, и удивленно поднимаю брови. — Можно войти, сэр? — Нет, сэр. — Отчего, сэр? — Я простужен, сэр. — Где вы простудились, сэр? — На Северном полюсе, сэр. — А что вы там делали, сэр? — Ловил медведей, сэр. — И много поймали, сэр? — Одного, двух, трех, четырех… Я хмурю брови. — Ты знаешь какие-то странные считалки. Прочитай лучше про месяц. — Я такой не знаю. — А что там знать? — Вышел месяц из тумана, Вынул ножик из кармана. Вынул камешки и мел. Улыбнулся, как умел. Подарил мне все, что вынул, И опять в тумане сгинул… — Я не слышал такую. — А я других не знаю… * * * Я просыпаюсь от того, что моя рука затекла и кожу колет множеством иголочек. Пытаюсь ею пошевелить. На руке что-то тяжелое, теплое. Вздыхаю. Рядом тоже вздыхают, и моей щеки касаются пальцы. — Ты живой… Я чуть улыбаюсь уголочками рта. Произнесенное кажется мне странным. — Конечно. А должно быть иначе? Поднимаю тяжелые веки. Глаза режет необыкновенно ярким светом. Я плохо различаю контуры предметов. Рядом со мной есть еще кто-то. Пытаюсь сфокусировать взгляд. Из тумана проявляются резкие черты, какие-то темные скользящие волны, белизна чьего-то тела. Пытаюсь навести резкость. Всматриваюсь в некогда знакомые черты. Криво улыбаюсь. Поднимаю руку, касаюсь его губ. Он сжимает своими пальцами мои, притягивает их к губам, целует, прикрывая глаза. Я лежу и смотрю на него. Не понимаю, что не так, но оторвать взгляда не могу. Несколько минут проходят в молчании. Опускаю взгляд ниже. Тело рядом со мной. Белая кожа, выступающие ключицы, неестественно на всем этом черная тонкая прядь волос на груди. — Снейп…— я улыбаюсь устало, вымученно. Он смотрит на меня так, как будто больше нет ничего. Только мои глаза. И мои пальцы у его губ. Перевожу взгляд за него. Комната. Я и помню ее, и не помню совсем. Понимаю, что не так, только снова возвращаясь к нему. Он ведь лежит в кровати рядом со мной, настолько близко, что я вижу мелкие морщинки вокруг его рта, вижу проступившую на щеках щетину, едва различимую границу зрачка и радужки в направленных на меня черных глазах. Он обнажен, лежит рядом со мной под одеялом, обнимая меня свободной рукой. — Тебе тепло? Я киваю. — Пусть тебя не смущает мой вид. Мне нечем было согреть тебя. Даже согревающие чары были бессильны. Я грел тебя своим теплом. Я смотрю на него удивленно. — Ты грел меня? Он едва заметно кивает. — Одеяло, плюс чары, плюс тепло тела. Только так у меня получилось. Мне становится неловко, что я обратился к нему так запросто, и я опускаю глаза. — Что со мной было? — Кризис. Ты не говорил мне, что боль усиливается. Но я видел это сам. Должен был быть кризис. Из него — два пути: выжить или умереть. Слова простые, я понимаю, киваю. — Я помню только, что играл с кем-то… — Со мной… Я перевожу на него изумленный взгляд. — С вами? — Да. — Как? — Когда переломный момент миновал, тебя сильно знобило. Я лег рядом, обнял тебя, и ты что-то шептал мне в бреду. Я различил твои слова не сразу. А когда понял, что ты играешь в прятки, стал читать тебе считалки. Я смотрел в эти темные глаза с неразделимой от зрачка радужкой и пытался что-то понять. — Но зачем? — Ну, ты ведь сам мне говорил. «Слепой ищет зрячего, мертвый ищет живого». Видимо, там, в своем мире, ты играл в прятки. Я дал тебе найти себя. — И долго я искал? — Я не знаю. Я грел тебя двое суток… Наверное, столько ты и искал.