1.
26 августа 2017 г., 20:05
Несчастье многогранно. Многолико земное горе. Эдгар Аллан По. «Береника»
Отвратительно земное нечто, что ядом проникает в легкие из отравленного грехами земными воздуха. Колет, изничтожает, раня и душу, и тело. Или же, это только так казалось; детектив морщится от неприязни к дурному запаху, растекшемуся туманом по грязным улочкам этого убогого района нищих. Района работяг, спившихся от своего бессилия и темной злобы перед теми, кто оказался удачливее них. И эта черная зависть разъедала даже его душу, хотя он не касался этих людей совсем. Весь Ист-Энд, казалось бы, пропитался этой мрачной аурой. Давящей, тяжкой; неприятной уже даже просто при мысли о ней. Всякие мысли о том, почему он здесь, мужчина отметал сию же минуту, словно отгонял от себя назойливых мух, которые так и норовили отвлечь его от важного дела. По небу катились свинцовые тучи; узнать, какой сейчас час, было невозможно трудно, но все же не слишком. Было светло достаточно, чтобы не считать это время вечером или ранним утром. В дневные часы тут дети бегали с криками. Чумазые, неряшливо одетые. Кто более обеспеченный, тот откровенно стоит в стороне, со всей несвойственной детям надменностью смотря на более бедных сверстников. И от этого становилось тошно; осознание того, насколько же прогнили люди в этом жалком, таком же ободранном как и они сами районе, убивало своей неотвратимостью. Дети брали пример со старших и даже утверждение, что они невинны до вступления во взрослую жизнь, не действовало в рамках этого города. Не только района — Лондон весь был таким. Детектив в очередной раз за эти пятнадцать минут горестно вздыхает. Его одолевает неимоверная скука и раздражение — его посмели оторвать от безделья в теплом и уютном кабинете, вырвать в этот серый и унылый мир, удушающий своей однообразностью бессмысленных будней. Он в который раз расправляет смятый клочок бумаги, доставая его из кармана своей накидки, и хмыкает, вчитываясь в аккуратные строки чьего-то краткого послания. Сухого, но не официального. В этом почерке угадывалась ученость отправителя. Он был аккуратным, но лишенным живописных завитков и прочих украшений, которые бы выдали знатного человека и творца своей причудливостью. Этот человек умен, отметил про себя Эдогава, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и подпуская к себе осторожную мысль, что стоило бы покинуть эту подворотню и вернуться в офис агентства — холодало и он мог заболеть. И все же, ему не давала покоя эта записка. Почерк был отработан; но нажим все равно был заметен, что давало понять одну вещь — почерк был непривычен человеку. Он был использован лишь для того, чтобы скрыть себя до личной встречи. Умный ход, соглашается с невидимым ему пока что отправителем Ранпо и продолжает в сотый раз изучать несчастную бумажку. От нее исходил приятный запах ментола, щекотавший ноздри еще при первом получении в руки этого послания, бумага была дорогой. Но тогда что хотел этот богач в столь неприглядном месте? Ему казалось, что отправитель — ужасный чистюля, идеалист, который переписывал записку несколько раз, лишь бы угодить какому-то своему идеалу, демону, охватившему его разум. До того все буквы были выведены небрежно, будто в спешке, но ни единой помарки не осталось на листе. Это занимало своей необычностью и давало несколько занятных теорий для детектива. Ожидание затягивалось так же, как и свинцовые тучи на небе. Детектив зевнул и поежился, спешно оглядывая улицу. Жители этого района, этого города, уже успели попрятать свои почти босые пятки в убежищах — по-другому данные дома не назвать, — а он стоит тут, рискует попасть под дождь и ждет того, кто может не прийти. Улыбка тронула губы мужчины и он захотел задорно рассмеяться от собственной же глупой мысли. Ведь отправитель придет — и это ясно как Божий день. Это читается в его записке между ровных строк, хотя сам Эдогава зачем-то пришел раньше. Неприятное чувство закралось в душу, вызывая смутные подозрения, что им просто манипулируют. И тут же он себя одергивает, будто испугавшись этой мысли. Стрелка на наручных часах неумолимо приближалась к отметке нужного времени, а улица окончательно опустела, затихли детский смех и крики, начал покрапывать дождь и кожи детектива коснулся холод, который все не мог к нему подобраться. Эдогава ежится и взглядом скользит на другой конец улицы, откуда доносится стук каблуков по мостовой и чего-то еще. «Трость, » — догадывается Ранпо и хмурится. Если это действительно трость, то дело плохо. Как минимум, трость может послужить оружием. Как максимум — в ней спрятан клинок. Шаги все приближались и неясное до сего момента чувство тревоги оформилось, сжало сердце мужчины, заставляя его невольно попятиться от приближающегося человека. Поплотнее закутавшись в накидку, детектив горделиво приосанивается, мысленно обругав себя за такую реакцию. Не должен Великий Детектив трусливо убегать со встречи с потенциальным… убийцей. Эдогава был уверен — этот статный, высокий, широкоплечий мужчина является преступником и преступник этот доставит детективному агентству много хлопот. Он окидывает оценивающим взглядом того, кто позвал его сюда, и почти что горестно вздыхает, слегка ссутуливая плечи. Позвавший его на встречу мужчина оказался не то, чтобы красивым; но сумма всех его черт являла собой нечто притягательное и Ранпо даже с завистью подумал, что, наверное, у него и проблем с людьми нет. Но что это? Приглядевшись, детектив отметает свои прошлые мысли. Черные маленькие глаза смотрят на него угрюмо, тяжелым внимательным взором. И без всякой враждебности во взгляде они все равно пугали, заставляя ежиться где-то внутри себя. Мужчина учтиво снял шляпу перед сыщиком и слегка поклонился. То же проделал и Эдогава, наблюдающий за ним внимательно и настороженно. У человека и впрямь в руках оказалась трость — массивная, с ручкой-черепом какого-то животного. Ранпо вздохнул; человек производил не самое приятное впечатление, отталкивал всей этой мрачной молчаливостью от себя. Между тем, человек, заметив изучающий взгляд Эдогавы на себе, кривит сухие губы в подобии доброжелательной усмешки, достает портсигар, оттуда — сигарету, затем уж закуривает и смотрит куда-то мимо детектива. Он ничего не говорит с минуту, а сыщик не спешит начинать разговор первым, продолжая изучать собеседника взглядом. Видна порода, — этот человек не из бедных и никогда к их сословию не относился. Однако же, он настолько свободно дышал в этом затхлом уголке Лондона, что казалось, будто он ему родной. Эдогава даже было удивился — и как он может с такой теплотой оглядывать эти залитые помоями улочки, вдыхать этот мерзостный запах, что шел с реки, и улыбаться. Однако, это было, и пришлось с этим смириться. Человек отнимает сигарету ото рта и глаза его окидывают стоящего напротив низкорослого сыщика надменным взглядом. Он задумчив и, казалось бы, нарочито медлит с началом разговора. Словно бы смотрит, а не выйдет ли из себя детектив, не начнет ли с горячки пороть чушь, не ошибется ли он. Но Эдогава, мрачнея с каждой секундой все больше, упрямо молчал, ожидая действий мужчины. Тот, в свою очередь, делает последнюю затяжку и небрежно бросает окурок на землю. В наступившей напряженной тишине слышится, как начинает яростно стучать по земле дождь, который и затушил сигарету. Улыбка не сходит с губ рыжеволосого мужчины и Эдогава в который раз внутренне сжимается, но горделивого вида и насмешливого взгляда не убирает. Молчание затянулось непозволительно долго. Но все же, вздохнув, он опирается обеими руками на свою трость и начинает разговор, предварительно поправив шляпу. Ранпо невольно вновь назвал его в мыслях идеалистом — даже при неофициальном разговоре этот мужчина старался выглядеть безупречно. — Осмелюсь предположить, что вы, дорогой детектив, пришли сюда из чистого интереса к моей персоне. Эдогава хмурится, зябко передергивает плечом и фыркает. Это ведь очевиднее некуда! Но все же, он решает ответить, стараясь звучать как можно ленивее и пренебрежительнее по отношению к своему жуткому собеседнику. — Все верно, мистер… — Оливер. Зовите меня мистер Оливер, дорогой сыщик. От такого обращения становилось мерзко. Липкими щупальцами детектива охватывали сомнения и страхи. Подозрения усилились. Его интуиция, казалось, готова стать заменой популярному персонажу ирландской мифологии, банши. До того сильно она кричала об опасности, что делалось дурно. — Вы позвали меня, чтобы сообщить о преступлении. — Великом преступлении, мистер Ранпо. И вот, снова это мерзкое чувство, обволакивающее его и утягивающее на дно черного омута. Резкая перемена, — а от того и не менее устрашающая своей скоростью и фактом своего появления, — в речи не осталась незамеченной и детектив напрягся. Что-то должно было произойти вот-вот, но что именно — он не мог понять. — Тогда, я жду. На губах сыщика заиграла нахальная улыбка, бесившая мужчину напротив всей этой надменностью и насмешкой. Но он знал, как сбить с этого детектива спесь. Знал, а потому лишь вновь изобразил короткую улыбку на своем по-нормандски грубом лице. — Конечно. И протянул книгу в черном кожаном переплете. Под ложечкой у Ранпо засосало, а интуиция умоляла не брать эту чертовщину в руки. Ситуация все меньше ему нравилась, но любопытство пересилило. Если же эта книга авторства По, то он легко ее разгадает. Если же нет… «Справлюсь, » — решил Эдогава и протянул руки к книге. Том оказался тяжелым и стоило ему оказаться в руках детектива, как дурное предчувствие только усилилось. Его решительность, прикрывающая терзавшие сыщика сомнения, радовала рыжеволосого мужчину, и тот благосклонно улыбался, склонив голову на бок. Наблюдал, как знаменитый детектив открывает книгу с опаской, но к своему несчастью даже не взглянув на название, тут же с любопытством вчитывается в переплетение чужих слов и мыслей. Кажется, мальчика никогда не учили, что совать свой нос в чужую душу не стоит. Но ничего, он его научит! Научит так, что этот урок он будет вспоминать до конца своих дней. Вспышка зеленого света окрасила и без того жуткий проулок зловещим цветом, послышался хлопок и вот, из двух стоявших на улице людей остался лишь один. Книга со стуком грохнулась на мостовую и мужчина бережно поднял ее, моментально отряхивая грязь с обложки. На его лице растянулась безумная улыбка, наделенная не дюжим наслаждением от своей триумфальной победой над любопытным, но в край неосторожным детективом. Он с нежностью погладил книгу рукой, облаченной в белоснежную перчатку без капли грязи. На большом пальце правой руки красовался невероятной красоты перстень из сверкающего чистотой серебра с изумрудом в несколько десятков карат. Стукнув несколько раз тростью по мостовой, мужчина не смог сдержать смеха, пугающего своей задорностью, злорадным весельем, словно бы он только что получил идеальную игрушку. На книге, что он держал в руках, переливисто сверкнула греховным золотом надпись «Nightmare». Дождь медленно, но верно, превращаясь в ливень, набирал своё и такая уже знакомая фигура читателям начала скрываться в тумане, окутавшего грязные улицы убитого своей безобразностью района. Вскоре уже не было видно ничего за плотной стеной пролившейся с небес воды, которая словно бы стремилась смыть с этих улиц их позорную славу и темную память с не пролитой сегодняшним днем кровью.***
Стремления были бесполезными для тех, кто родился в этом ужасном месте, Ист-Энде. Но, говорят, когда-то этот район даже процветал. Луиза не верила в это; при всей романтичной натуре девушки, она никогда не думала, что выходцы из этого района смогут чего-то добиться. Аура, атмосфера нищеты, главенствующая там, сохранялась и на людях, которые там жили. И, переходя в более высокий класс, они не могли избавиться от гнилой силы, тянувшей их обратно на дно. Так она считала. Так она видела. Девушка медленно прогуливалась по благоухающей оранжерее, наслаждаясь приятным запахом растений. Ночная прохлада, сырость и тишина были ее лучшими друзьями в размышлениях. Она не стремилась никуда, лишь ночью, устав от суматошного дня, в течении которого она всегда помогала своему работодателю, господину Фицджеральду, выходила на такие прогулки и очищалась. Было в этом ритуале что-то определенно волшебное. Просто выйти, вдохнуть полной грудью ночной воздух, кажущийся более ярким и чистым, чем днем, и в тишине, не прерываемой гулом человеческих голосов и шумом большого города, просто пройтись по царству цветов. Они приобретают всегда какую-то чарующую в своей загадочности красоту и вечно стеснительная девушка даже начинала соглашаться со словами своей младшей коллеги, маленькой сиротки Люси, что она сама похожа на такой цветок. Но стоит первым лучам солнца коснуться обжигающим в своей наглости прикосновением к лепесткам цветов, как наваждение спадает и Луиза вспоминает, что надо и поспать, ведь впереди ее ждет такой же трудный день, как и все предыдущие. Сегодня была прекрасная ночь. Холодный после проливного дождя воздух приятно щекотал обнаженные участки кожи, лез под одежду, остужая уставшее тело. Мысли, роившиеся в русоволосой голове, рассеялись, не желая больше тревожить девушку понапрасну. Не во время ее душевного отдыха. Девушка бродила меж цветов, иногда кружилась, воображая себя спутницей господина Фицджеральда на балу. Мечтательности ей не занимать, романтичности, впрочем, тоже. Фантазируя, она почти что наяву слышала эту мелодию, танец скрипки и фортепиано. Мелодия наполняла собой все пространство, обволакивала душу секретаря и та сама не заметила, как кружась вышла на более просторную поляну. Здесь было значительно светлее; Олкотт остановилась, чтобы оглядеться, ведь раньше она не попадала сюда. Радость охватила ее и она весело рассмеялась, совершенно счастливая своей находкой. От этого на душе стало по-настоящему тепло и даже фантазии, нередко смущающие ум девушки, не давали такого эффекта, как это небольшое событие. Внимание ее привлекла яркая вещица, мелькнувшая за кустом спящих роз. Олкотт нахмурилась, поджала губы и, одернув свое одеяние, поспешила проверить. Ей было до невозможного страшно; но, может быть, это была Люси — а ее не стоит бояться, ведь девчушка сама дрожит как осиновый лист, стоит ей лишь заслышать о возможности быть выкинутой из дома Фицджеральда. Луиза остановилась на пол пути, сделала глубокий вдох, затем выдох и, обнимая себя за хрупкие плечи, все же подошла ближе. И первое, что бросилось в глаза Луизе, была блондинистая макушка, которую украшал пышный яркий бант, судя по всему девочки. И страх отступил, пусть неприятный горький привкус паники и остался на кончике языка. Судя по всему, и обладательница этих прекрасных солнечных прядей заметила русоволосую, поэтому Олкотт окликнула девчушку, секунду поколебавшись. Заводить разговор с незнакомцами она не умела совсем и часто попадала из-за этого в беду. — Ты потерялась? Добродушно заданный вопрос и доверчиво протянутая к ребенку рука; Мэй становилось с каждой минутой неуютнее, паника вновь сковывала ее сердце стальными тисками. Рука, обхватившая ее ладонь, оказалась грубой, не по-девичьи сильной. Сверкнули в темноте сталью голубые глаза и Олкотт содрогнулась от ужаса, заметив зеленый свет. Она беспомощно наблюдала, как ее рука погружается в книгу, а на губах Дьявола с лицом маленькой девочки расползается зловещая, кровожадная ухмылка. — Потеряешься здесь лишь ты. Коротко и ясно отозвался хриплый голос, обладатель которого оказался достаточно сильным, чтобы припечатать руку Луизы к затягивающим в себя страницам черной книги. В груди застрял вскрик, глаза ослепила мощная вспышка зеленого света и все прекратилось. Темнота поглотила пространство вокруг тонкой фигуры в слегка странноватой одежде. Послышался тихий, глухой хлопок — книга оказалась таким небрежным образом закрыта, — и с поляны ушел последний оставшийся человек. Тишина вновь воцарилась на поляне в саду, где утром следующего дня никто так и не найдет и следа от пропавшей девушки.***
Инспектор Сайм вот уже битый час сидел в сквере и дожидался, когда же эти чертовы детективы соизволят явиться на встречу. Сам он, к превеликой своей радости, нести свои ноги в их агентство отказался, аргументировав тем, что в этом смысла нет. Нет, так нет. Спорить с ним никто не стал, но и к назначенному времени не явились, заставляя мужчину пунцоветь от распирающего его гнева. Инспектор Сайм представлял из себя мужчину средних лет, невысокого, пухлого и вечно недовольного жизнью. Время и работа не пощадили его лицо: в уголках глаз собрались тонкие морщинки, под глазами залегли тени, а лоб испещрили морщины, словно трещины сухую землю. Его маленькие, но цепкие глазки, с раздражением оглядывали прохожих, губы были сжаты в тонкую линию и аж побелели от напряжения; казалось бы, мистер Сайм сейчас сдерживался от проклятий в адрес всех, кого увидит сейчас. Залысину на лбу прикрывала потрепанная временем шляпа, костюм же выглядел на нем до того несуразно, будто он снял его с чужого плеча и натянул на свое тело, совершенно не заботясь о том, что он ему ни коим образом не идет. Туфли, некогда — буквально, этим утром, — начищенные до блеска, сейчас были безобразно испачканы налипшей на них грязи. Руки же инспектора были спрятаны под плотной тканью хороших перчаток. Мужчина постукивал пальцами по затянутой в перчатку руке, постоянно нервно оглядывался и то и дело беспокойно ерзал на месте, проклиная все на свете. В том числе, себя и чертово Вооруженное Детективное Агентство. Его сотрудники отличались способностями, которых не было у обычных людей. Их звали эсперами. Паранормальные, чуждые этому миру, но почему-то всегда такие нужные!.. Ярость все же сходит на нет и инспектор, учтиво сняв шляпу перед кем-то невидимым и прижав ее к груди, с горечью признается сам себе, что в некоторых делах без эсперов совсем не обойтись. Опасные люди (а люди ли?) являли собой более внушительную силу, нежели простые полисмены, честно служащие народу. Ожидание затягивалось тугой петлей на коротенькой шее инспектора и тот, словно бы это было наяву, часто-часто дерганно поправлял ворот своей рубашки, цедя сквозь зубы проклятья этому миру. Спустя еще несколько минут, за которые мистер Сайм уже дважды одергивал себя от желания встать с надоевшей лавочки и покинуть осточертевший сквер, он на периферии зрения заметил движущегося к нему достаточно высокого темноволосого молодого человека. На фоне остальных людей, посетивших сквер в этот ранний час, он выделялся своей величественной элегантностью, стилем, присущим лишь достаточно богатым людям, и странным ощущением, которое возникло тут же, стоило инспектору взглянуть на него нормально. «Опасный человек, — в мыслях произносит мистер Сайм сам для себя и неожиданно пугливо дергается; за время странного наваждения молодой человек успел к нему подкрасться и сесть на другой конец лавочки. Острый подбородок опустился на забинтованную ладонь и взгляд его столкнулся с непроницаемым темным омутом чужих глаз, в которых невозможно было ничего прочесть. — Очень опасный.» Инспектор промаргивается, словно бы от этого картинка, стоящая у него перед глазами изменится, но ничего не меняется: человек все так же сидит, по-кошачьи хитро улыбается и смотрит на него непроницаемым взглядом. Мистер Сайм медленно надевает шляпу обратно, нервно сглатывает и, неловко коснувшись рукой своего затылка, в полной растерянности спрашивает, не в силах оторвать взгляда от колдовских — иначе не назвать, — глаз. — А… Вы, значится, из Вооруженного Детективного Агентства? Собственный вопрос кажется ему совсем глупым, неуместным. Молодой человек, впрочем, отмалчивается всего лишь жалкие мгновения, а затем, огорченно, словно бы ждал большего, вздохнув, отвечает на этот вопрос, переведя взгляд куда-то в сторону. — Именно. Из музея пропал артефакт и вы… с позволения вашего прямого начальства, конечно же… решили передать это дело в наши руки, посчитав, что мы справимся с этой задачей лучше? Голос брюнета дегтем обволакивал инспектора со всех сторон; ему слышалась скрытая насмешка за этими учтивыми словами, которые молодой детектив явно подбирал очень старательно. Не то от желания посильнее задеть и без того обескураженного наглостью юноши мужчины, не то действительно не зная, как бы повежливее задать неудобный для любого вершителя порядка вопрос. И ведь как на зло, словно бы прочитав его как раскрытую книгу, брюнет ткнул инспектора носом в его несостоятельность в принятии подобных решений. Это задело мистера Сайма достаточно сильно. Он оскорбленно посмотрел на молодого человека, который будто бы потерял к нему всякий интерес. Мужчина вновь покраснел, запунцовел от возросшего в нем гнева по отношению к этим заносчивым детективам. Грянул гром. Инспектор тут же побледнел. Его лицо потеряло всякие краски и он сжался, словно бы ребенок. Испуганно он взглянул на небо и перекрестился. Некстати на ум пришли ассоциации с Дьяволом. И с кем, и с кем они были связаны! С юношей, что воззрился на него темными очами и молчал, улыбаясь вежливо и холодно. И в этом лице инспектор при вспышке молнии увидел демона, что ждет своего часа. Но наваждение, как бы то странно ни было, исчезло быстро. Инспектор моргнул и больше не видел рядом с собой Дьявола. Детектив встал со скамейки и подошел к мистеру Сайму со спины, мягко кладя ему на плечи свои костлявые, изуродованные шрамами, руки. Мужчина дернулся и бессильно уселся на месте, стараясь успокоить скачущее, словно пойманная в клетку птица, сердце. Ему вдруг сделалось дурно от мысли о том, что он признал в незнакомом человеке само порождение Ада. Стыдливо он опустил голову, закрывая глаза своей рукой. Терпеливо детектив дожидался, пока инспектор придет в себя. Он совсем не торопился; детектив пришел сюда даже без приказа, хотя Фукудзава все равно бы отправил именно его. Молодой человек осмотрелся, подмигнул паре дам, задорно сверкнув алым огоньком нечистой силы в глазах, нахально поправил шляпу мистера Сайма и вновь отошел. Мужчина, казалось, даже расслабился, когда столь пугающий его своей загадочностью субъект покинул его личное пространство. Собравшись, инспектор делает глубокий вдох и смотрит, теперь уже недовольно, на вернувшегося на свой край лавочки юношу. Тот снова не обращал на него внимания, погруженный в свои мысли. Тянуть было нельзя: небо темнело с каждой минутой все сильнее, гром зачастил. Гроза вот-вот готовилась разразиться ливнем. — Назовите свое имя! Требовательно и жестко произносит инспектор, хотя глаза его бегали. Он не хотел встречаться взглядом с этим демоном в человеческом облике. И он даже не мог понять, почему звание демонического отродья в его мыслях прочно закрепилось с образом этого молодого, но пугающе странного человека. В конце концов, его взгляд останавливается на туфлях, требующих чистки. Юноша же, услышав вопрос, удивленно смотрит на инспектора и как-то совсем уж весело улыбается. Это было странно. Никто так не улыбается, когда их спрашивают о имени. Мистер Сайм нахмурился и попытался отодвинуться, но чуть не слетел с лавки, когда гром в очередной раз раскатисто рявкнул. Детектив сощурил темные глаза, склонил голову набок и скучающим тоном оповестил неудачливого инспектора. — Мое имя Дазай Осаму. У вас, мистер Сайм, оно написано на конверте с материалами дела. Не веря услышанному ни на йоту, мужчина рвется проверять. Он достает конверт из плотной желтой бумаги, вертит, ища подписанную сторону, и застывает, смотря округлившимися от удивления глазами на выведенные аккуратным тонким почерком слова. «Дазаю Осаму, члену Вооруженного Детективного Агентства.» Все еще не веря в прочитанное, посчитав это шуткой разыгравшегося воображения, мистер Сайм трет рукой надпись, но та, противная, не желает сходить с бумаги. Значит, правда. Инспектор снова поднимает взгляд на юношу и, застыдившись собственной невнимательности, опускает взгляд на ноги. Раскаты грома становятся все громче. Мужчина не замечает, как ловкие пальцы, похожие на паучьи лапки, выхватывают пухлый конверт из его рук. Он погружен в созерцание собственных ботинок, в сотый раз проклиная это злосчастное утро. Осаму больше не тревожит его своими странными глазами, заставляющими подчиняться ему без слов. Юноша занимается вскрытием конверта, который представлял для него сейчас куда больше интереса, нежели маленький человечек, решивший для себя, что молодой человек рядом с ним — сущий Дьявол. И Дазай же не видел, но точно чувствовал страх, исходящий от мужчины. Он загадочно улыбался сам себе, продолжая быстро пролистывать скудные сведения, сухим языком нанесенные на бумагу. Инспектор некоторое время наблюдает за сосредоточенным лицом детектива, а потом с возобновившимся раздражением наблюдает перемену: сосредоточенность сменяется какой-то детской обидой. Такой, будто бы ребенку дали не ту игрушку, которую он ожидал увидеть. Этот раздражающий своей наглостью юнец посмел быть недовольным тем, что ему буквально даровали. Таковы были мысли мужчины. Но молодой человек не спешил говорить что-либо по этому поводу. Он молчал, уставившись в одну точку перед собой, а потом резко, словно хотел поймать ускользающую мысль, подскочил и направился в обратном направлении. Инспектор, удивленный столь быстрым движением брюнета, даже открыл рот в изумлении от скорости детектива. В голову не спешила прийти мысль, что его стоит остановить. Да и чего останавливать; можно подумать, что в тех трех строчках есть хоть капля силы, способной помочь в решении этого дела. Но когда запоздалая реакция все же настигла инспектора, молодого человека не оказалось поблизости. Он растворился в серости сквера, где не осталось людей кроме инспектора.***
Несколько часов назад… Ночь была поразительно спокойной. Охранники музея почти спали на своих местах — да и кто бы вломился сюда — нечего красть такого, что можно без следа сбыть куда-то. Лишь новый экспонат, который привезли не далее, чем неделю назад, мог вызвать смутный интерес у воришек. Пустая книга, да в чем там интерес? Лишь в золотых деталях оформления, в камнях, вставленных в кожаный, потускневший от времени, переплет. Название давно уже стерлось и многие охранники недоумевали, в чем ценность того, где ничего нет. Ни единой чернильной строки, которая бы разрезала болезненную старческую желтизну страниц, ни единой помарки, давшей бы хоть малейшее представление о том, что за книга перед ними. Безделье убивало, казалось, быстрее самой изнуряющей работы под палящим солнцем; скука была злейшим врагом всех, кто охранял этот музей от вторжения разного рода сброда, желающего поживиться за счет экспонатов. Большая часть охранников безбожно спала, умаявшаяся от безделья. Вторая же часть играла в карты, решив. что бесполезно ожидать чего-то из ряда вон выходящего. Вся ночная служба пройдет так же, как и несколько ночей до нее. Без каких-либо происшествий, без каких-либо интересных событий. Хоть Дьявола вызывай, вот честно. Ветер завывает за закрытыми наглухо окнами, бьют ветки по стеклу, жутковато скрипя и вызывая мурашки страха при взгляде на причудливые тени от деревьев, живой фантазией превращенные в ужасных чудовищ. Градус берет свое и игроки, так и не закончив партию, расходятся по своим местам, бережливо запрятав остатки алкоголя в укромные места. Когда ты ночью охраняешь все эти картины, они не кажутся такими уж прекрасными, какими являют себя при свете дня. В глазах людей мерещатся Бесы, милые улыбки искажаются до животных оскалов. Демонические рожи на каждом шагу — такое и врагу не пожелать, только горячительное и спасает, — с иронией думают сами охранники. Скрипит дверь черного входа, пьяный охранник не реагирует и злоумышленники лишь пожимают плечами. Такое наплевательское отношение к работе им было лишь на руку, что они и подмечают, не произнося ни слова. Понимают друг друга с простых взглядов, как казалось. Две тени бесшумно скользят в выставочный зал, где на постаменте, прямо посреди помещения, лежит заветная книга. Один из них подкрадывается к ней, касается рукой стеклянной коробки, которой защищена книга, и улыбается в голубой лоскут ткани, скрывающий большую часть его лица. Глупые люди не могли оценить дар, что им так показали. Не ценили, не понимали. А они, лишь они и их хозяин, могли оценить книгу по-настоящему. В то время как один освобождал экспонат от стеклянной клетки, второй осматривался, следил за обстановкой. Шевеление в дальнем углу зала привлекает его внимание и он, взмахнув полами черного плаща подобно крыльям летучей мыши, направляется сторону пошатнувшегося испуганного сторожа. Тот даже бутыль с алкоголем выронил из дрожащих рук, в бессильном ужасе наблюдая за приближающейся к нему смертью. Тень не доходит до него всего ничего, а мужчина, иссохшийся пьяница, валится замертво на пол, пачкая его отвратительно черной в темноте кровью. Тень бесшумно отплыла от трупа, более не представляющего для их дела никакой угрозы. Его напарник, такая же высокая тень, облаченная в бесформенные черные ткани, уже закончила с избавлением книги от ее стеклянной витрины и бережно укладывала экспонат в сумку, предварительно ту проверив на наличие острых предметов, которые могли бы повредить столь ценный фолиант. Закончив с этим, тень кивнула своему сообщнику и они, аккуратно опустив стеклянный куб на место, поспешили скрыться с места преступления, оставляя единственного свидетеля их бесчинства мертвым лежать на холодном полу. Под звуки завывающего ветра, две высокие призрачные фигуры скрылись во мраке ночи, исчезая так же тихо, как появились здесь до этого.
Примечания:
(Вся жизнь в одном абзаце).1.
(Прям как мой Мухосранск... @Моль).2.
мы не несем ответственности за вашу психику.
