Silence

      В коридоре мигает лампочка, слышится скрип старых половиц. Джексон что-то тихо насвистывает себе под нос, едва преодолевая желание вытащить наушники из ушей. Всё, что ему нужно — запереть дверь подвала так крепко, как только сможет. Чтобы никто из пациентов не смог забраться ночью в это место, страшное до жути. Главное — не вытаскивать наушники. Главное — не делать вид, что боишься. Они чувствуют это.       Джексон никогда не верил в призраков. Всегда считал это лишь сказками таких же сумасшедших, какие сидят здесь в одиночных палатах, называемых изоляторами. Там нет ни окон, ни света. Там не дают воды и еды в течение суток. Там с ума сойдёт даже самый психически здоровый человек, что уж говорить о шизофрениках.       Но вернёмся к призракам. Джексону пришлось поверить, когда он оказался здесь по чистой случайности. Любой нормальный бежал бы искать другую работу, хоть в доме престарелых, только бы не быть ночным надзирателем в психбольнице с мрачным прошлым и кошмарной репутацией. В 60-е годы прошлого века здесь сгорела почти сотня человек, каждый из которых был болен чем-то, что сделало из него психа. Люди, поместившие однажды сюда своего родственника или знакомого, теряли надежду увидеть его снова сразу же, стоило выйти за порог психушки. Здесь нет «Наполеонов» и прочих душевнобольных. Здесь есть исключительно психи. Как тот, что сидит в самом первом изоляторе. Джексон своими глазами видел, как он разорвал горло санитарке, которая пришла, чтобы отвести его в обычную палату. Что-то или кто-то сидел внутри этого парня, и Ван не хотел знать никаких подробностей этого. В его обязанности входило лишь находиться здесь ночью. Ну, и следить за подвалом, конечно же.       Опасно разгуливать по психбольнице в наушниках, когда ты ничего не слышишь. Сзади ведь может подойти кто угодно. Даже тот же псих из первого изолятора. Никто даже имени его не знает. К слову, тот факт, как он здесь оказался, тоже почему-то никому неизвестен. Джексон перерыл весь архив, но не нашёл ни одного упоминания об этом парне. Никаких записей, документов или фотографий. Даже медицинская карта на него не заведена.       Ван берётся за ручку двери, ведущей в подвал, и дёргает на себя. Дверь не поддается, и Джексон с удовлетворением вешает на неё дополнительный замок. Он не сразу понимает, что наступил в какую-то темную лужу. Только обернувшись, он замечает на грязном полу тёмно-красные следы от подошв своих же ботинок. Он делает шумных вдох, полный отчаяния и понимания происходящего, и торопится поскорее уйти, но гаснет та единственная лампочка, которая освещала весь коридор.       Джексон вытаскивает из уха один наушник и тут же жалеет об этом. Музыка выключается сама собой, наступает полнейшая тишина. Ван только слышит своё тяжелое дыхание, а после…       …А после в конце коридора раздаются шаги. Джексон немеет от страха. Шаги шаркающие, как будто кому-то тяжело идти. Ван отступает назад и упирается спиной в дверь, ведущую в подвал. Искать в карманах ключи нет времени, поэтому Джексон максимально тихо и шустро прячется за поворотом, что ведёт в тот коридор, где находится архив. Здесь пол очень скрипит и идти по нему стоит только в том случае, если хочешь, чтобы тебя услышали все пациенты из изоляторов.       Джексона трясёт, он нервно сглатывает и старается дышать как можно тише. А шаги становятся всё ближе. Парень слышит неравномерное дыхание идущего, оно тяжёлое и очень громкое. От внезапного хриплого кашля Джексон вздрагивает и зажимает себе рот ладонью. По стене в соседнем коридоре начинает кто-то шкрябать. У Вана на глазах выступают слезы, и он начинает молиться.       «Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться:       Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего».       А звуки всё громче и ближе. Джексону кажется, что он уже перестал дышать. За два года, проведённых здесь, ему ещё никогда не было так страшно.       «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня.       Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена.       Так, благость и милость Твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни».       Ван заканчивает и закрывает глаза. Наступает тишина. Не слышно больше ни шагов, ни дыхания, ни скрипа половиц. Но возвращаться тем путем на свой пост Джексон не собирается. Он медленно и тихо идёт по коридору по направлению к архиву.       Добравшись до спасительной комнаты, он чуть ли не вбегает в неё и щёлкает выключателем. Лампы на потолке моргают несколько раз, прежде чем включиться окончательно. Парень ещё должен проверить двери в палатах и изоляторах, но он до утра ни за что отсюда не выйдет. Даже если через прозрачную дверь увидит, как на него в упор смотрит тот пугающий всех псих из первого изолятора. Именно поэтому, зайдя в архив, Джексон запирает дверь изнутри и вообще старается на неё не смотреть.       Ван изучил множество документов за те бессонные ночи, что провел здесь. Пусть он и работает тут три ночи в неделю, но этого времени не хватило, чтобы просмотреть абсолютно всё. А теперь внимание парня привлекает коробка, стоящая на одной из полок. Джексон думает, что раньше не видел её, и предполагает, что кто-то из персонала оставил ее здесь.       Ван чихает, когда достает коробку. На ней такой слой пыли, будто она полвека простояла никем не тронутой. Джексон открывает её и начинает доставать папки с бумагами. Это медицинские карты, фотографии и прочие данные о пациентах 1960-х годов. Парень теряет дар речи. Эти документы сгорели вместе с пациентами во время того пожара! По архиву разносится запах гари…       Джексон боится поднять взгляд на дверь. Он совершенно отчётливо видит тень на полу, но не смеет даже думать о том, чтобы узнать, кому она принадлежит. Он не хочет загреметь в эту клинику в качестве пациента. Вместо того, чтобы отвлекаться на тени и дверь, Ван просто начинает просматривать документы. Девяносто две папки с документами. Девяносто две медицинские карты. И девяносто две фотографии каждого из сгоревших пациентов. Он смотрит на них, но не видит, ведь всё ещё думает о той тени. Как же велик соблазн поднять глаза и посмотреть. Так велик, что Джексон не может устоять…       Из-под двери в архив течёт тонкая дорожка крови, и по-прежнему видна тень. Джексон медленно поднимает взгляд ещё выше. Он встречается им с уже остекленевшими мёртвыми глазами девочки из восьмой палаты. Ей было всего лишь четырнадцать. И у него сковывает легкие, когда он видит её разодранное горло и руки со сломанными пальцами, которые держат её худощавое тельце. Это он. Тот убийца. Джексон понимает это ещё до того, как поднимает взгляд на его лицо. На нём выражена такая заинтересованность… Лицо парня мертвенно-бледное, только губы окрашены в красный из-за того, что он убил девочку. Он отшвыривает мёртвое тело от себя и бросается к стеклянной двери, стуча по ней кулаком. Это заставляет Джексона отшатнуться. И он снова начинает чувствовать запах горящего дерева и плоти. Мерзкий смрад заставляет его закашляться, а после он видит, как кожа пациента-психа покрывается черной дымящейся коркой. Ван зажмуривает глаза на несколько секунд, а когда открывает их снова, по ту сторону двери уже никого нет: ни парня, ни трупа девочки, ни кровавой лужи. Есть только тишина и запах пожара.       Чтобы отвлечь себя от этого, Джексон возвращается к тем документам из непонятно откуда появившейся коробки. Сначала он просматривает медицинские карты, подбирая к ним фотографии, на каждой из которых подписано имя на обратной стороне. Он доходит до карты пациента с именем «Марк Туан» и ищет среди оставшихся его фотографию. А когда находит, из его горла вырывается неожиданный вскрик. На фотографии тот самый парень из первого изолятора.       Джексон понимает, что этот пациент не может быть жив, а значит, в изоляторе сидит кто-то совершенно другой. Точнее… Теперь уже в изоляторе не сидит никто, ведь буквально несколько минут назад этот парень на глазах у Вана держал мертвую девочку, убитую им же. А еще Джексон понимает, что в этой психушке что-то точно идёт не так. Это неестественно. Это что-то за пределами реальности. Он ведь не верил в призраков, так? До того момента, как впервые не увидел в темноте одной из палат силуэт уже умершей пациентки. Она плакала, а Джексон просто стоял в оцепенении. Он хотел бы списать всё на алкоголь или наркотики. Но он не пьет и ничего не принимает. Хотя после такого безумно хочется, чтобы была причина не считать себя сумасшедшим.       «Я не сумасшедший, — с этой мыслью Джексон идёт к двери. — Там никого нет. Псих сидит в своём изоляторе. Он обычный больной пациент».       Ван открывает дверь и выходит в коридор, осматриваясь. Всё выглядит совершенно обычно, точно так же, как и всегда. Абсолютная тишина. Всё в этой клинике делается в тишине, чтобы не беспокоить пациентов. Даже половицы почему-то не скрипят… Что-то заставляет Джексон захотеть вернуться обратно в комнату архива. Но стоит ему развернуться, как его толкают к стене. Он чувствует чужие пальцы на своем горле.       — Как же долго ты прятался от меня… — голос у этого парня странный, очень хриплый и как будто бы свистящий, сравнимый со змеиным шипением. Джексон смотрит на него в упор и не может отвести взгляд. Он даже не сопротивляется. Стоит задуматься, кто из этих двоих больший псих.       У Марка, как уже успел окрестить его Джексон за схожесть с тем погибшим пациентом, нервный тик: дёргается левый глаз. У него трясутся руки и ломит кости. Движения парня очень резкие и неловкие. Вы когда-нибудь смотрели «Шесть демонов Эмили Роуз»? Вот Джексон смотрел и уже успел пожалеть об этом. Ведь это первое, что приходит ему на ум, стоит только Марку продолжить говорить. Ван не понимает его, потому что этот язык ему неизвестен. Туан крепче впивается в его горло и поднимает над полом, продолжая говорить. А после резко отпускает и отшвыривает от себя, начиная медленно приближаться к лежащему на полу Джексону. У того такой шок, что он даже двигаться не может. У него от страха закладывает уши, и он снова слышит лишь тишину.       Подойдя достаточно близко, Марк бросается на Джексона и прижимает его к полу своим тощим телом. Все пациенты в психушке в итоге становятся лишь скелетами, обтянутыми кожей. Туан раздирает чужую рубашку и начинает с силой царапать грудь Вана. Тот приходит в себя и начинает вопить, пытаясь скинуть с себя этого одержимого непонятно кем. Но в ответ слышит лишь смех, который режет слух. А после парень снова начинает что-то говорить на неизвестном Джексону языке.       — Кто ты такой?! — кричит Джексон и отползает от психованного одержимого, который снова начинает смеяться. Громко и заливисто. На этот раз у Вана не возникает желания закрыть уши — смех человеческий.       —Ты видел мою фотографию, так зачем спрашиваешь? — черты лица Марка как будто разглаживаются, и Джексон начинает видеть в нём того самого парня с фотографии: симпатичного и спокойного. Но лишь на секунду. Спустя одно мгновение Туан снова превращается в монстра. Он скалится, хотя у него нет клыков.       «Отлично, хоть не вампир», — успевает подумать Джексон прежде, чем Марк снова бросается на него. — Тот парень погиб, ты не можешь быть им!       Это заставляет Туана остановиться, заинтересовывает его.       — Ты всё ещё не понял? — Марк склоняет голову набок, внимательно смотря на Джексона. Ван действительно не понимает. — Ты хоть знаешь, какой сейчас год?       — Две тысячи семнадцатый… — шепчет Джексон и понимает, что ошибся.       Похоже, что это он должен сидеть в одном из изоляторов.       Потому что сейчас тысяча девятьсот шестьдесят третий. Второе апреля. День, когда в клинике случился ужасный пожар, убивший всех.       — Этого не может быть… — бормочет Джексон. Он действительно сумасшедший. Уйдя в свои собственные мысли, парень не замечает, как исчезает Марк и как повсюду вновь наступает оглушающая тишина.       Не замечает, как по коридору проносится поток ветра, оставляющий за собой капли горячей крови. Не обращает внимания на то, как Марк вновь возвращается, но на этот раз со спичками в руке. Мальчик со спичками… Джексон был так глуп. Не замечал, как сам же сводит себя с ума. А пожар, оказывается, случился по вине Марка.       Джексон поднимается с пола и тянется к карману, в котором лежат ключи. Среди них есть тот, которым можно открыть подвал. Нужно быть последним идиотом, чтобы сунуться туда в такой момент. Но Ван уверенно идет по коридору со скрипящими половицами к старой двери. Он не думает, открывает её сразу же. Там чёрная темнота, не видно даже лестницы. Джексон делает несмелый шаг вперед, но не решается идти дальше, застыв в дверном проеме. Он не слышит, как сзади к нему подходит Марк. Он толкает Джексона, который от неожиданности падает вниз. Там не было никакой лестницы. Там не было ничего. Потому что подвал никогда не был подвалом. Туда всего лишь скидывали тела умерших пациентов, каким и стал Джексон Ван в тот момент, когда, оказавшись на дне этого «мусоропровода», умер за секунду из-за чьих-то костей, что пробили ему череп.       Для Джексона наступила новая тишина.       А Марк остался наверху и побежал к комнате с бензиновым генератором, который освещал и отапливал всю клинику. Достаточно было лишь один раз зажечь спичку, чтобы всё здесь взлетело на воздух.       От Марка не осталось даже пыли. Как и от документов, которые содержали информацию обо всех сгоревших на тот момент пациентах. Джексон не знал, что его медицинская карта и фотография были в той коробке. Они сгорели последними.