Come home

Цунаде ― страшная женщина. О, невероятно просто!.. И дело даже не в её нечеловеческой силе, не в потрясающей воображение способности регенерировать (Орочимару обычно улыбается мерзко-приторно, когда слышит, как какие-то недальновидные шиноби обсуждают наследственную силу внучки Первого Хокаге, и думает о том, что мог бы дать ей пятьдесят очков вперёд) и даже не в проклятой квинтэссенции тотального неумения играть в азартные игры и великой практики распивания крепких алкогольных напитков. О нет, Цунаде страшна по совершенно иной причине: не потому, что знает двух мужчин-чудовищ, один из которых пишет похабные порно-романы, постоянно подставляется в самых безрассудных авантюрах и делит крышу с кучей напыщенных, откровенно противных жаб, а другой и на человека-то не похож: нет, он не рожей не вышел, как первый, а сам её изуродовал, да и тело тоже ― змеёй, видите-ли, захотел стать; так и стал, положил кучу людей, погубил тысячи судеб, нагадил везде, где только можно было, и ради чего? Ради своего маниакального желания быть вечно молодым. Или нет? Или это было её маниакальное желание? (Ну, понимаете, все эти техники Кацуи, крема-бальзамы-маски, которые она так тщательно прячет от Шизуне по разным шкафчикам в своём кабинете, ― почти так же тщательно, как и спасительное саке...) Честно говоря, Цунаде запуталась. Да и, впрочем, ей это не так важно: Орочимару хотел быть молодым, хотел знать все техники в мире, хотел владеть Вселенной. Она хотела быть собой, спрятаться от всего мира, отречься от него и больше никогда-никогда не принадлежать ему. Желания, в общем-то, диаметрально противоположные, вот только судьбы у них всё равно одинаковые: их обоих считали, считают и будут считать чудовищами, чужаками, и плевать, какой славы они снискали, ― предрассудки всегда побеждают в человеке логику. Именно поэтому Цунаде ― страшная. Так говорит Орочимару. В первый раз ― тайно, чтобы, не дай Ками, капризная химе не услышала их пьяный разговор с Джирайей за угловым столиком в небольшом питейном заведении неподалёку от горячих источников. Белобрысый тогда-ещё-не-саннин моргает и осоловело смотрит на, кажется, ничуть не пьяного властителя змей. Умей Орочимару смеяться не зло и не ядовито, он сделал бы это ― добродушно посмеялся бы над откровенно тупым выражением лица не-друга и, может быть, снисходительно похлопал бы его по плечу, а так он лишь спокойно выдерживает горящий непониманием взгляд и терпеливо ждёт, когда Джирайя созреет до более-менее внятного ответа: ― В смысле? Орочимару, ты точно нормальный? Цунаде же... Она такая!.. ― вдруг он понимает, что говорит слишком громко и что хитрая наследница клана Сенджу, которая всегда оказывалась в том месте и в то время (в основном, когда косячил именно он ― Джирайя), может услышать его, что не сулило ему никаких хороших последствий, поэтому жабий властитель решает сбавить громкость до лёгкого полушёпота: ― Ну ты же понимаешь. Она же такая... такая... ― слова никак не хотят складываться в предложения. У Джирайи ещё слишком маленький писательский опыт, а потому словарный запас у него не слишком разнообразен, к тому же говорил он о Цунаде Сенджу, так что эта его внезапная атрофированность речевого аппарата совершенно закономерна: только слепой и глухой в Конохе не знал, что ещё ни разу не великий Джирайя по уши втрескался в свою напарницу с суровым нравом. Потому-то Орочимару и позволяет себе тонкую и всё равно жутковатую улыбку, от которой, будь Джирайя трезв, даже у него побежали бы мурашки по коже. ― Не утруждай себя, я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, ― смешливо отвечает Орочимару, чувствуя лёгкую обеспокоенность за сокомандника, который даже покраснел, пытаясь найти то самое слово, которое прекрасно бы описывало всю сущность своенравной принцессы. Проблема заключалась в том, что такого слова просто не существовало. Уж Орочимару знал это не понаслышке... Сам он когда-то точно так же пытался описать светловолосую Сенджу, но у него ничего так и не получилось. Лишь Ками знает, зачем он пытался сделать это, да и сам Орочимару уже не помнит, при каких обстоятельствах его гениальный мозг решил заняться именно этой головоломкой, так что сейчас это уже и не так важно. Важно то, что Орочимару действительно понимал, что имел в виду Джирайя. Орочимару не был слепцом и видел красоту серьёзных ореховых глаз, видел манящий блеск золотистых волос, различал все три сотни улыбок тонких гибких (и наверняка очень мягких) губ и, конечно же, не мог не смотреть украдкой на тонкий девичий стан и красивую упругую молодую грудь, на изящные ноги, длинные умелые руки, которые и убить, и воскресить могли. Орочимару был мужчиной, в конце концов, и даже ему ― гению генетики ― победить свою собственную генетику и природу не было под силу. Вот только молодой мужчина имел в виду совершенно другое: ― Однако я не о её внешности говорю, Джирайя. Она действительно страшная, наша Цунаде, ― на тот момент она действительно была «их», ― сам посуди, круче нрава нет ни у кого в Стране Огня, ― это всё, что он говорит о её внутренней уродливости, быть может, из жалости к чувствам Джирайи, а может, по какой-то другой причине, однако на тот момент это не имеет никакого значения. Значение имеет то, что он не говорит очень многого: не говорит, что от Цунаде волосы дыбом встают, что у неё действительно мерзкий характер и что в глазах прячется темень, какой он порой и в собственном отражении не видит. Цунаде ― страшная. Цунаде ни разу не светлая. И Орочимару знает это. Просто потому, что умеет видеть тьму. И сотворять её тоже. Джирайя же слишком наивен для всего этого, и потому он воспринимает слова Орочимару довольно прямо, но с ними соглашается: ― Ты прав, в гневе она действительно страшна, но ничего ― когда-нибудь её сердце растает... ― он чуть нервно смеётся и подливает себе ещё саке. Орочимару же думает о том, что он ещё совершенно не умеет пить и что его надежды, что тем, кто растопит её сердце, будет он, несбыточны. На тот момент Орочимару знает о светлом, действительно светлом Дане Като и не-светлой Цунаде Сенджу... Второй раз Орочимару не говорит, но думает об этом. Он смотрит на Цунаде и не чувствует ничего. В отличие от неё. Она орёт ― некрасиво, уродливо, визгливо-тонко ― и обнимает чужое мёртвое тело. Война идёт будто мимо них, и Орочимару действительно не понимает, как у этой женщины получается всё это: быть столь прекрасной в своём уродливом горе. Орочимару даже немного сочувствует, но и это скоро пройдёт: чувства исчезнут, запечатлеются в камне его сердца, и тогда он успокоится. (Ох, как же он был неправ, как неправ...) Но сейчас Орочимару стоит и смотрит на то, как она льёт солёные ― наверняка ядовитые ― слёзы и уже даже не пытается спасти возлюбленного. Цунаде вся в крови, ― той самой, которую она впоследствии будет бояться как огня, что, в свою очередь, спутает ему все карты, ― и эта кровь так удивительно подходит её тонким бесполезным на данный момент рукам, что у Орочимару возникает иллюзия того, что она сама убила Дана. Такой поворот, если быть честным, понравился бы ему намного больше, потому что он всё ещё помнит: Цунаде ― страшная. Красные реки скользкими змеями овивают её пальцы, лодыжки и грудь человека с уже сине-зелёным лицом. Картина завораживает его: Орочимару всегда был ценителем боли. Это ― она во всех её проявлениях. Грязь, кровь, слёзы и смерть ― вот, что делает Цунаде и уродливой, и прекрасной одновременно. Орочимару же никогда не говорил, что страшные женщины ему не нравятся... В третий раз он говорит ей это в лицо. Ну, почти... Если быть точным, то шепчет ― так сладко, так грязно, так, как умеет только он, ― до одури хрипло и до аморальности страстно, ― вообще ни разу на него ― вечно холодного, спокойного и расчётливого ― не похоже ― в затылок и ждёт её реакции. Она ― стойкая женщина, прошедшая и огонь, и воду, и... нет, не медные трубы, а горы трупов, реки крови и миллион горестей, ― вздрагивает едва видимо (но он замечает) и тут же принимает вид каменной статуи ― не к лицу великой принцессе клана Сенджу трепетать перед гадким Змеем; не к лицу женщине, которой идёт шестой десяток, так реагировать на провокации одного зазнавшегося ублюдка. А Орочимару тонко смеётся ― для неё одной ― и повторяет: ― Ты ― страшная женщина, Цунаде, ― его голос так знаком, так иррационально привычен ― как будто и не было столько лет разлуки и взаимной, всё уничтожающей на своём пути вражды; будто они снова в том ярком беззаботном детстве, где не надо было думать о том, как защитить спину друг от друга. Вот только Хирузена-сенсея уже давно нет в живых, стараниями самого Орочимару, как впрочем, и Джирайи тоже. Есть только он, она и эта тьма между ними. Тьма, что сейчас ложится пуховым одеялом им на плечи, скользит прохладным шёлком по коже и опускается к ногам. Они стоят в его подземелье, в его царстве, в которое она спустилась по собственной воле, и не двигаются. По-хорошему, её и не должно здесь быть. Не к лицу обманчиво-светлой женщине-девочке стоять в смертельно опасном владении самого тёмного из всех существ с яркими ― ярче самого солнца (Цунаде до сих пор не может понять, почему выбрала именно это сравнение; чувствует, что ответ почти на поверхности, но разум, предвещая какой-то подвох, не даёт ей до него добраться) ― глазами, у которого в руках таится смерть. Цунаде знает, ― непонятно, откуда, ― сколько примерно он убил людей, а Орочимару хочет передать старику Хирузену и его проклятому шинигами привет... И всё же она тут ― бывшая Пятая Хокаге, сбежавшая из своего сахарно-снежного мирка, построенного на пепле после Великой Войны Шиноби, в его тёмный пыльный погребок, который и по сей день был под запретом, но разве запреты когда-нибудь останавливали его?.. Вот и наследница клана Сенджу тоже думает, что нет. У Какаши и так забот полный рот; свой она освободила ― все обещания выполнены. Ну, почти все: когда-то она клялась себе, что не спустится в его лабораторию (дала она эту клятву сразу после того, как, побывав в его укромном местечке, заработала себе герпетофобию), и вот клятва нарушена: она стоит спиной к самой страшной из всех змей в мире.* Змея улыбается и по-прежнему ждёт, а она всё никак не может собраться с силами повернуться к нему и посмотреть в эти блядские золотисто-жёлтые нахальные глаза. Не такая уж и бесстрашная она ― эта женщина из Великой Троицы Саннинов. Страшно ей, потому что она даже себе не может признаться, почему находится здесь. Но молчание в их случае равносильно смерти, потому она прикусывает губы и, не поворачиваясь, отвечает: ― Тебе ли об этом говорить, Орочимару? ― тон её строг, а голос твёрд и звонок. Орочимару кажется, что говорит она так же, как и звучат соприкасающиеся в сражении не на жизнь, а на смерть кунаи. Потрясающий звук. Музыка смерти. Женщина, что хватает смерть за хвост и приручает её с такой же ловкостью, с какой он ― змей. Ну и кто тут ещё из них двоих убийца, скажите на милость?.. Орочимару никуда не торопится ― даёт ей время привыкнуть к сырости и затхлости его дома, к мрачному декадансу отсветов от свечей на каменных стенах и к лёгкому холодку, исходящему от его тела, от души, которую он продал уже слишком много лет назад. Как, впрочем, и она. В конце концов, они никуда не торопятся, потому что у них вся вечность впереди ― она покупает её техникой регенерации, он ― чужими телами. Всё просто. У Великого Ирьёнина и Великого Ублюдка намного больше общего, чем может предполагать общественность. Только это их маленький секрет, и никто из них не спешит его раскрывать. Иначе ― смерть. Умирать ни Цунаде, ни Орочимару не собираются. Наверное, именно поэтому они даже спустя несколько десятков лет не могут до конца принять Джирайю в своём маленьком ненормальном мирке. Однако это тоже было тайной, так пусть ею и останется... ― Кому как не мне говорить об этом? ― вдруг спрашивает мужчина, и уж теперь госпожа Сенджу не может сдержать нервной дрожи, потому что прекрасно знает, что Орочимару имеет в виду. Она поворачивается к нему лицом и читает в его взгляде едко-насмешливое: «Когда самый тёмный человек на свете говорит тебе про тьму внутри тебя, это знак того, что ты пал. Ты пала, о, несокрушимая госпожа Сенджу». Цунаде злится, сжимает руки в кулаки и стальным голосом прерывает его веселье: ― Я пришла сюда не за тем, чтобы играть с тобой в загадки, ― и только потом она понимает, что совершила оплошность. Исправить её она не успевает ― её опережают: ― И зачем же ты пришла сюда, Цунаде? ― Орочимару в предвкушении облизывает кончиком языка тонкие бледные губы и выжидающим взглядом сверлит её скрытую тенью ближайшей стены с резными узорами фигуру. Цунаде оказывается в ловушке. Ей нечего ему ответить. А Орочимару это и не нужно, в общем-то, потому что он видит её насквозь, но лишить себя такой приятной игры было бы преступлением, потому он вновь даёт обет молчания и продолжает ждать. Цунаде сдаётся и тяжело вздыхает: ― Ты прекрасно знаешь, почему я здесь, не прикидывайся идиотом... ― её силы сразу же куда-то пропадают, не остаётся даже на то, чтобы хорошенько раздражиться от этой напыщенной рожи. Орочимару соглашается с ней: ― Знаю, но мне хотелось бы услышать это от тебя. Было бы очень забавно, ― мерзкая улыбка всегда находится в арсенале Орочимару, и Цунаде вроде как привыкла к ней, но сейчас она ничего не может поделать с собой, и по коже идёт тонкий холодок. Она старается успокоиться: ― Не дождёшься. Всё это похоже на дурацкую детскую игру, вот только сейчас на кону их свобода: кому-то из них придётся отпустить другого. Вот только будет ли это по их воле? ― это остаётся неразрешённым вопросом. Орочимару нравится нерешительность, тайным ореолом повисшая у неё над головой. Орочимару вообще нравится видеть Цунаде нерешительной, потому что это довольно редкое явление. И чаще всего такой она представала именно перед ним ― пугающе-проницательным, далёким и непонятным с самого начала. Саннин всегда чувствовал, что владеет каким-то сокровищем, которое не доступно никому, кроме него. И этим сокровищем была она. Эта старуха с душою ребёнка. (Удивительный феномен: тьма, кровь и смерть не убили в ней ту страстную непримиримую девчонку!) И всё же в нём что-то совершенно точно поменялось, потому что он решает на время отпустить ситуацию и только лишь полу-смешливо выдыхает морозным ветерком: ― Жаль. Быть может, в моральном уроде появилось что-то человеческое; быть может, это всё потому, что перед ним была именно Сенджу, а не кто-либо другой, а может ― просто стал стареть. (На самом деле во время своего спасения девочкой из клана Узумаки Цунаде назвала это взрослением, но Орочимару предпочёл не запоминать её чересчур сентиментальные слова ― и так слабину дал, дав ей право на жизнь и таким образом отдав дань уважения погибшему Джирайе). Цунаде удивляется: её отпускают, вот так просто. Это «жаль» и смеющиеся солнечные глаза ― вот, что она видит перед собой. Но какое-то дрянное чувство не даёт ей полностью поверить ему: кажется, с ней продолжают играть. Что ж, пусть так. Цунаде Сенджу всегда была осторожна со змеями, собирая их яды, изучая свойства эластичной кожи и пытаясь вправить им мозги, объясняя, что убивать людей из-за желания жить вечно ― нехорошо. И вот она снова среди них ― среди змей. Они стоят на полочках в стеклянных колбочках, улыбаются клыкастыми ртами и разве что не машут хвостами. Принцесса подходит к одной из колб и за плотным стеклом, в спиртовом растворе видит зелёную линию — роскошную райскую летающую змею. Удивительное создание, Цунаде не может не признать, — тонкая, грациозная, мёртвая... Эта змея и впрямь летает: забирается на дерево и шёлковой лентой планирует на расстояния до ста метров. В ней есть что-то завораживающее, и женщина не спешит отходить от неё; смотрит в пустые чёрные глаза и не может решить, где видела такие же. Орочимару же внимательно следит за наследницей клана Сенджу и будто мысли читает: хочет сказать, что если она действительно хочет знать это, то ей следует приглядеться к его бывшему ученику. Ведь глаза Учих — отражение их душ, пустых с самого рождения. Впрочем, Орочимару молчит, улыбается и делает ставки, когда же она сломается. Цунаде не спешит тешить его самолюбие. Смотрит, а после переходит к следующей колбе. В ней меж пузырьками воздуха в мутноватой смеси формалина парит… — Ну же, Цунаде-химе, — внезапно издевательски-смешливо говорит он, — ты знаешь, кто это… — Колючая кустарниковая гадюка, — механически отвечает женщина и только после понимает, что ведёт себя как ученица на экзамене у преподавателя-извращенца. (Впрочем, знавала она одного более пропащего извращенца, но это уже совершенно другая история). Орочимару же улыбается: она не забыла. Всё это пробуждает в них определённые воспоминания, но ни один из них не торопится копаться в них, наслаждаясь происходящим. (Цунаде никогда не признается, но эта тёмная постановка театра теней нравится ей). — Ве-е-ерно, — шипя, тянет он и умолкает, давая время Цунаде на собственные мысли. Сенджу же не думает, а внутренне плачет: у чёртовой змеи чешуя похожа на листья, и от этого становится дурно. Орочимару не просто так поставил её сюда — в середину. Змея очень уж хороша для сердцевины Конохи — Деревни Скрытой в Листве. Деревни, где живёт чёртова воля Огня и где листья-улыбки-листья. Змея с лиственной чешуёй в убежище настоящего Змея — это смешно. Вот только Цунаде хочется убить Орочимару и уйти к могилам Дана и Наваки, лечь там и больше никогда не вставать. Убить Орочимару ей не под силу, а потому она сбегает к другим двум колбам. Змеиный Саннин следит за её выбором, и в его глазах зажигается опасный огонёк. Он чувствует: госпожа Цунаде затеяла серьёзную игру. — Это… — начинает он, но его довольно жёстко прерывают: — Крайты. Цунаде смотрит на них как на врагов народа и не беспричинно. Орочимару же не обращает внимания на её грубость и довольно кивает головой: девочка выучила свой урок. Ещё тогда, когда чуть не умерла от укуса одной из этих прекраснейших чёрно-алых змей, чей яд является одним из самых опаснейших на этой планете. Глупая девочка Цунаде не верила мальчику Орочимару, который строго-настрого запретил взбалмошной девчонке и её придурковатому дружку приходить в его лабораторию, пошла и чуть жизнь не отдала на растерзание рептилии, чья кожа была как будто покрыта пластинками из чистейшего оникса и ярчайшего рубина. У Орочимару тогда сбежал один из крайтов, а под руку как назло попалась именно наследница клана Сенджу. Пришлось в срочном порядке создавать антидот. Благо, у Орочимару был гениальный мозг, заточенный под это, так что мальчишка справился, сдержанно отчитал перепуганную Цунаде и просто выставил за дверь, вручив мазь и пару марлевых повязок. И вот Цунаде вновь встречается с ними — змеями-близнецами, теперь уже мёртвыми, но мурашки всё равно бегут по коже, а на левой лодыжке как будто снова зажигается пламя. Женщина хмурит светлые брови и изучает причудливые изгибы красивых тел в колбах. Эти линии напоминают ей струи огня техник Саске Учихи: чёрное пламя Аматерасу, которое медленно пожирает красное — кровавое — пламя катона. Дикое зрелище. — Навевает воспоминания? — смешливо спрашивает Орочимару, припоминая оплошность принцессы. — Заткнись, — только и может она прошипеть, и Змеиный Саннин зло смеётся: глупая девчонка так и осталась глупою и чересчур уж гордою. Девчонка, которая смотрит на чёрную жемчужину его коллекции ― чёрную мамбу. Орочимару, в конце концов, любит яды, любит смерть и чёрный цвет, а потому эта красавица была обязана посетить его пристанище, его дом... Цунаде смотрит на неё, и что-то в её взгляде не даёт Орочимару покоя: слишком холодно там, слишком равнодушно. И только потом он замечает, что принцесса Сенджу едва видимо прикусывает нижнюю губу и сжимает руки в кулаки так сильно, что белеют костяшки. Орочимару читает её как открытую книгу: Великая Цунаде Сенджу никогда не могла спасти человека, укушенного именно этой дрянной змеёй. Он бы засмеялся, если бы своенравная принцесса не прошла ― не пролетела почти ― стремительно мимо него, едва не задев его кончиками взлетевших пшеничных волос, к полке, что находилась в самом углу. К полке, на которой стояла она ― его Принцесса. Цунаде смотрит на королевскую кобру и не может понять, что не так. Орочимару улыбается: Цунаде обрела себя. Он действительно назвал эту змею её именем, потому что сходство просто поразительное: Цунаде опасная, Цунаде страшная, Цунаде убивает. Она заботливая мамаша всего населения Деревни Листа. Она может укусить, припрятав яд, а может, как бывало с ним самим, избить до полусмерти. О, Цунаде ― совершенная! Убийца, у которой так прекрасно дрожат колени. И это правда. Сенджу ненавидит находиться здесь ― среди этих рептилий, однако одну она совершенно точно не боится. С одной она имела гораздо больше дел, чем с другими остальными. Её она знает, чувствует и готова свернуть ей шею, если та ляпнет что-нибудь лишнее. Орочимару понятливо скалится, ждёт пару-тройку минут и спрашивает: — Может быть, чаю, Цунаде-химе? — о, сколько яда в его голосе, сколько желания унизить наследницу великого клана! Но Цунаде не намерена идти у него на поводу — не намерена сдаваться, а потому отводит, наконец, пристальный взгляд от колбы со змеёй и смотрит Орочимару прямо в глаза: — Только если в нём не будет цианистого калия, — карамель в её глазах покрывается жжёной корочкой, и мужчина смеётся: — Не волнуйся, его я добавляю только в чёрный — к твоему счастью, он закончился, поэтому предлагаю зелёный с жасмином, — улыбка у него почти что настоящая, но Сенджу всё равно не верит ему, а вместо этого только слегка неприязненно морщится, и Орочимару знает, почему: Цунаде никогда не любила горьковатый привкус жасмина, а потому он тут же добавляет: — Постараюсь достать клубничные данго, — блядская насмешка так и пляшет в его снисходительных глазах, буквально орёт: «Цунаде-Цунаде, ты ещё такой ребёнок!» — Не пытайся строить из себя радушного хозяина, Орочимару, — нарочито равнодушно отмахивается женщина и проходит мимо него вглубь его подземелья. Мужчина легко кривит губы и следует за ней по коридору. Они оказываются в соседней комнате, и Цунаде, к сожалению, не может сказать, что они сильно-то отличаются друг от друга: здесь так же холодно, темно и влажно, а ещё полно всякого барахла — свитков, непонятных колб с заспиртованными конечностями и, конечно же, целых груд книг. Сенджу так и жжёт язык спросить, не нужна ли ему уборщица — она бы точно могла воспользоваться старыми связями, что остались у неё после того, как она была Хокаге, и нанять ему хорошую работницу, что упорядочила бы весь этот хаос; даже настолько хорошую, что после этого она осталась бы в живых. Но она вовремя прикусывает язык, потому что знает, что подобная дерзость может обойтись ей куда дороже, а в позиции слабого тут как раз-таки она — не может ни сориентироваться в этом особом обособленном мире, ни понять, на кой чёрт вообще пришла сюда. Орочимару выуживает из какого-то определённо подозрительного шкафчика пыльные чашки, слегка протирает их какой-то ещё более подозрительной тряпочкой — как мило, чёрт возьми! — и ищет глазами чайник; после ставит его кипятиться на газовую горелку и усаживается в потрёпанное кресло, Цунаде же он предлагает сесть напротив; принцесса не отказывает. Ей кажется, что она сейчас выступает в роли подопытного кролика: Орочимару ставит на ней свои чёртовы эксперименты, и она ничего не может с этим сделать. И ей так безумно хочется сказать ему, чтобы он перестал проворачивать с ней эти фокусы, но не может — слишком жалко это будет, а Орочимару это, впрочем, и не требуется: — Не перестану, Цунаде-химе. Мне нравится видеть тебя такой, — он улыбается уже в стотысячный раз, а у Цунаде до сих пор каждый раз мурашки по коже бегут. Она пытается казаться равнодушной: — Какой? — Бегущей. Такой бесхитростной беглянкой, которая думает, ошибочно, впрочем, что никто не заметил этого, — мужчина не поясняет смысл своих слов, потому что Цунаде сама всё знает и потому что он всё ещё ждёт от неё ответа. Сенджу только лишь вздыхает, на самом деле пытаясь скрыть нервную дрожь во всём теле: — Ты действительно хочешь, чтобы я сказала это?.. — Да, — он отвечает совершенно серьёзно, и ей становится от этого не по себе. И всё же — ей кажется, что она готова произнести это, готова сказать, но не принять, и, как бы абсурдно это ни было, но она благодарна Орочимару за то, что он дал ей столько времени на это: — Я пришла к тебе, Орочимару. Я устала. Я сбежала… — в ней борются гордость, невероятная каменная усталость и что-то ещё, чему она не может дать определения, и Орочимару видит это. Видит и чересчур уж понятливо молчит — стареет, видимо. — Я сбежала оттуда, Орочимару, потому что там слишком… слишком светло, понимаешь? — она позволяет себе, наконец, проявить слабость, и в её глазах появляется отблеск отчаяния — ей нужно, чтобы хоть кто-нибудь понял её, понял, а потом объяснил бы ей её же чувства. И она выбрала этим кем-то Орочимару. Паршивый выбор, ничего не скажешь, но, похоже, он — единственный, кто мог понять. — Слишком сладко, Цунаде-химе? — женщина только лишь кивает головой и отчаянно старается не смотреть ему в глаза. Орочимару продолжает: — И ты решила прийти сюда — в моё тёмное ядовитое подземелье? — вновь спрашивает он, и вновь Цунаде кивает. Шиноби смеётся: — Ты безумна. — Знаю. Чайник закипает, и саннин идёт разливать чай. Когда пальцы Сенджу касаются горячего фарфора, ей становится несколько легче, потому что физическая боль отрезвляет и отвлекает от дурацких мыслей. Орочимару же садится на своё место, делает небольшой глоток такого ненавистного Цунаде жасминового чая, облизывает губы кончиком языка и решает, что пора бы перестать быть чересчур уж тактичным, хотя где-то на задворках его сознания мелькает мысль, что Цунаде — единственная, кто у него остался, единственная, кого неплохо было бы сберечь — хотя бы потому, что её можно было использовать в собственных целях. Да-да, определённо именно поэтому, а не потому, что она была частью его жизни, где он ещё по-настоящему был счастлив… — Уверен, одна из причин, по которой ты здесь, сейчас находится в могиле, — смеясь, говорит он, но в его глазах нет и намёка на смех. Цунаде будто током бьёт, она резко поднимает голову и ошарашенно смотрит на мужчину напротив. Орочимару доволен результатом своих слов, а потому продолжает: — У этой причины были абсолютно неуправляемые седые волосы, дурные глаза и совершенно идиотская улыбка, — кажется, он даже ностальгирует и чувствует некоторую печаль, но он режет на корню такие мысли и чувства. — А ещё… — Прекрати, — резко вставляет Цунаде стальным тоном и сжимает фарфоровую чашку так, что её тонкая ручка осыпается стеклянными лепестками ей под ноги. Орочимару хищно скалится и даже не думает останавливаться: — А ещё ты любила эту самую причину, — завершает он под, казалось, оглушительный звон разбивающейся чашки. Мужчина же просто делает ещё один глоток чая, строит невинно-удивлённое выражение лица и с превеликим злорадством в груди наблюдает за мрачной, потерянной и наконец-таки сломанной Цунаде Сенджу. — Не думаешь, что это крайне низко — использовать меня как нечто, что связывало тебя с этим человеком? — задаёт он вопрос, который волновал его, но на который он не хотел получать ответа: просто понимал, что он должен был быть озвучен, раз уж они решили сыграть в эту игру. Цунаде молчит. Минуту, две, пять, семь. Внутри неё идёт целая война, и Орочимару терпеливо ждёт её ответных действий. — Тебе ли говорить о низости? — зло шипит она, и когда её глаза — тёмные, убийственно-огненные — смотрят на него, Орочимару вспоминает, почему эту женщину боится весь мир шиноби. — Не знаю, — легко пожимает плечами он, и это выглядит сюрреалистично, потому что Орочимару никогда ничего не спускал на тормозах, но стоит признать, что он поменялся, его чувства тоже, а потому реагирует он на происходящее несколько иначе, нежели прежде. С Цунаде сейчас ему не хочется наливать на лицо тонну яда и насмешки, не хочется марать сердце — то, что от него осталось, — крошевом из стали и льда, а хочется отвечать искренностью на искренность. Цунаде не договаривает, но не лжёт. — Но неужели ты станешь отвергать тот факт, что тот мир — на поверхности — кажется тебе таким иррационально счастливым, потому что он продолжает существовать, развиваться даже после смерти Джирайи, после того, как ты самолично разрушила последнее, что у тебя оставалось?.. Ками, Орочимару точно сходит с ума, потому что их разговор всё больше и больше походит на приём у психотерапевта, но вообще-то он прав от и до, и Цунаде молчаливо соглашается: это она убила Джирайю, не остановила, когда знала, чем это всё закончится, и знала, что именно ей одной под силу остановить его; трусливо отправила его на верную смерть, положившись на его благородство, благородство этого чересчур светлого, отличного от них двоих идиота. Позор великой наследнице клана Сенджу! Единственное, что она говорит после ещё десяти минут гробового молчания, заставляет Орочимару удивлённо смотреть на неё расширившимися змеиными глазами и даже не знать, как правильно реагировать: — Не всё… — приглушённо шепчет женщина, и до Орочимару даже не сразу доходит смысл её слов, а когда доходит, ему думается, что они двое действительно слишком постарели — стёрлись те границы военного положения, в котором они находились последние несколько десятков лет; сложено было оружие, и остались лишь тягучая пустота и желание остаться на плаву. Цунаде пришла к Орочимару, потому что их когда-то что-то связывало. Он не прогнал её по этой самой же причине. Видимо, пришло время вспомнить это. Потому что они уже успели потерять того, кто был связующим звеном. Так просто кануть в лету эти амбициозные монстры определённо не хотели… Когда его ступор от неожиданных слов принцессы проходит, Орочимару грязно усмехается и говорит: — В таком случае чай нам вряд ли чем поможет. Нужно что покрепче…

***

Саке у Орочимару определённо странное. Горькое до ужаса, мутное, холодное, как лёд. Наверное, залил в бутылку каких-нибудь ядов, а теперь радуется, ведь скоро у него будет свеженький женский труп одной из сильнейших женщин во Вселенной. Ну, почти свеженький. Всё же они уже не подростки, далеко не подростки. Но смеётся эта женщина-со-стальными-кулаками-и-сердцем очень даже по-детски. Цунаде плевать. Может, и умрёт. Может, это даже к лучшему. Но сейчас в голове есть приятная лёгкость, на щеках, она это чувствует, горит яркий румянец, а перед ней сидит страшный улыбчивый Змей. А вокруг них тьма и кислотная пустота, спрятанная по углам, в каменных зазубринах стен и их сердец. И это кажется сейчас очень правильным. — Мне кажется, что именно за этим ты и пришла сюда, Цунаде-химе. Пришла напиться так, чтобы Шизуне тебя потом не застукала с этим? — внезапно говорит мужчина, поблёскивая своими кислотно-солнечными глазами как-то таинственно и хитро. Цунаде прыскает в кулак, потому что сейчас он напоминает того самого Орочимару, с которым они втроём ходили в ближайшие питейные заведения после особенно изнуряющих миссий. — Раскусил, — только лишь отвечает она и делает новый глоток алкоголя. Это безумно само по себе: они сидят тут, уже более расслабленные, пьют саке и предаются ностальгии. Смеются даже и подшучивают друг над другом, вот только Цунаде знает, что всё это ложь. У неё в левом кармане пара кунаев, а у Орочимару меч где-то в районе печени. И это, считает она, абсолютно оправданно, потому что нельзя вот так просто перечеркнуть всё то, что между ними было. Орочимару убивал людей; она — тоже. Она — по необходимости; он — для удовольствия. Он убил их учителя и ещё кучу невинных людей; она прикончила Джирайю и едва ли сама не отправилась следом. Орочимару спас её; Цунаде спасла всех остальных. Какой-то странный порочный круг, и Цунаде не знает, как его разорвать, а потому сидит тут и думает о том, что было бы неплохо уйти отсюда, вот только… — Я всегда отпускал тебя, Цунаде-химе, — неожиданно-хрипло шепчет он и добивает шестую, наверное, по счёту чарку саке. Его глаза как-то странно блестят. Кажется, что-то кричат. Но Цунаде не уверена, что понимает всё правильно.

Я отпускаю тебя.

И так было всегда, потому что Орочимару никогда никто не нужен был, на самом-то деле. Во всяком случае, Цунаде свято в это верила, потому что морозный взгляд её напарника всегда говорил им, — ей самой и дураку-Джирайе, который этот самый взгляд не умел читать или не хотел делать этого, — что было бы лучше, если бы его оставили одного. И они оставляли. Он отпускал их без всякого сожаления. Всегда. А после смерти Сарутоби-сенсея отпустить пришлось уже им. Его. Его безумство и его одиночество.

Я видел знаки: Ты была так холодна; я был безжалостным.

Орочимару улыбается. Опять. Наливает саке и смотрит-смотрит-смотрит. Цунаде резко становится не по себе, а Орочимару смеётся, и его хриплый смех паучьей сетью опадает ей на плечи, давит с невероятной силой, и в какой-то момент ей кажется, что её попросту поймали, как какую-то легкомысленную бабочку, которая села не на тот цветок; как глупую мышку, пришедшую в логово большого голодного питона. Вот только Цунаде глупой мышкой никогда не была, и Орочимару это знает, от этого-то абсурдность всей ситуации и усиливается в геометрической прогрессии. Орочимару нравится. Не ситуация, но Цунаде. Эта ледяная женщина. О, по-настоящему ледяная! Нет внутри неё того пламени, о котором столько разговоров было, нет в ней Воли Огня; и взрывной характер, пламенные речи и такие же пламенные удары (иногда под дых) — всё это напускное. Уж Орочимару знает это наверняка, потому что никогда не позволял себе обманываться. Он видел в Цунаде лишь осколки льда и снег-снег-снег, окроплённый чужой кровью. Она была холодна; он — безжалостен: ломал всё, что можно было, и сорил чужой болью ей прямо в сердце. Но Цунаде никогда не уходила. Не сбегала — оставалась и терпела, сжимала зубы и кулаки, но не отвергала его жестокость. И Орочимару до сих пор задаётся вопросом: «Почему?»

Ты превратила мою ложь в свою страсть. И сейчас я не могу скрыть, что не могу забыть об этом, потому что в нашем маленьком мире хватит места только нам двоим.

Внезапная бешеная улыбка женщины напротив всё ставит на свои места. — Я тебя никогда об этом не просила, — как-то смешливо отвечает наследница клана Сенджу, но Орочимару чувствует другое: она будто злится, скалится, шипит ядовитой змеёй и где-то за кадром орёт, что ей это вообще не нужно. Слишком многих ей пришлось отпустить — слишком многие взяли и отпустили её, и ещё одного человека, — человека ли? — пусть и самого мерзкого на этой планете, она не хотела терять. Цунаде не хотела терять Орочимару. Он лгал. Всегда. Ей. Красиво. Безбожно. Прекрасно. И она превратила эту ложь в свою страсть. В игру. Цунаде любила азарт. Цунаде — заядлая игроманка, неудачная, но всё же… Ей нравилось разгадывать хитросплетения лжи, пробираться сквозь тернии к звёздам и на обратной стороне видеть мужчину, который пытался казаться сильным, но который таковым не являлся. Мужчина этот всего лишь нуждался в доме. Именно поэтому она сегодня здесь. Орочимару же думает о том, что сейчас, вот именно сейчас для них не существует остального мира. Им его банально мало, потому что они — монстры — слишком велики для него. Два огромных внеземных существа, которые смотрят друг на друга с такой страстью, такой ненавистью, такой надеждой…

Пойдём домой, Я не хочу больше продолжать жить в одиночестве. Пойдём домой, Я не знаю, чего ты хочешь, но я знаю, что тебе нужно быть любимой.

Орочимару — Ками! — не выдерживает первым, отводит взгляд, пока Цунаде удивлённо смотрит на него большими глазами и не понимает решительно ничего. Она скользит взглядом по его тонкому, гладкому силуэту, осматривает каждый изгиб, каждый угол и хочет сказать, что он похож на фарфоровую куклу, стоит тронуть, и он рассыплется, как та самая чашка, лежащая горсткой стекла у неё под ногами. Орочимару молчит и о чём-то думает; Цунаде даже хочется научиться читать мысли, чтобы узнать, что творится в его голове, но она только и может, что обречённо ждать, когда он вновь обратит на неё своё внимание. Долго ждать не приходится, мужчина, видимо, принимает какое-то решение и поворачивается к ней; глаза у него опасно серьёзные, жалят, скребут и выворачивают наизнанку. Она не договаривала; он хотел знать всё. — Зачем. Ты. Тут. Цунаде? — теряя привычное ледяное самообладание и чётко выделяя каждое слово, снова спрашивает он. Таким она, если честно, видит его впервые: какой-то неправильный Орочимару — ломаный, неестественно прямой, не извивается змеёй, не искрит блядскими глазами и кажется в десять раз опаснее прежнего. И такому ему Цунаде не может лгать… Поэтому она собирает остатки собственной силы, собственной смелости и, смотря ему прямо в глаза, спокойно отвечает: — За тем, чтобы вернуть тебя домой, Орочимару. И только теперь всё рушится, потому что она стоит и знает, что только что сломала всю свою броню и отдала меч в его руки, и потому что он знает, что не собирается отсекать ей голову. На самом деле Орочимару жаль. Жаль, что он не может по достоинству оценить этот её жест. Сердца же у него давно нет, а потому он лишь стоит напротив и скалится: — Цунаде, милая Цунаде, то есть ты хочешь сказать, что ты спустилась в моё тёмное, холодное подземелье только ради моей скромной персоны? Я должен быть польщён, — о Ками, сколько яда в его словах, сколько яда в его глазах, усмешке, голосе! Цунаде попросту захлёбывается им, она умирает, медленно идя ко дну, а потому она совершенно не видит, что в глазах мужчины рядом помимо яда плещутся сожаление и боль. Ему больно от того, что эта женщина всё ещё пытается заботиться о нём, потому что, какой бы тёмной она ни была, он темнее…

Пустынные небеса будут оплакивать нас. В стране забытых улыбок погибло наше забытое доверие. Старые желания сгорают в лучах солнца, И все годы нашего хрупкого блаженства разнесены болезненными разногласиями.

Он никогда не признается ей в этом, но он скучал. Кто бы мог подумать, что самый гадкий человек на свете может скучать? Что у него есть привязанности... Оказывается есть — одна такая — яркая, тёмная, жёсткая, смелая, великолепная привязанность, от которой он не способен отказаться — просто потому, что Орочимару — сирота, а сироты не привыкли отказываться от семьи, если уж им посчастливилось такую найти. Цунаде — его семья. Единственная, кто у него остался. И он не может просто так отпустить её. Проблема заключается в том, что великая Цунаде Сенджу не пускает его за порог. Порог её дома. Она не доверяет ему, ведь их доверие рассыпалось кучкой пепла, когда он дезертировал из Конохи, когда он предал их всех, предал её. Именно тогда их мечты рухнули, и счастливое беззаботное детство превратилось в пепел. У них были разногласия; под их грузом и были похоронены их изуродованные трупы. Именно поэтому сейчас он пытается защищаться: он не вынесет, если она захочет влезть ему в душу, просто потому, что он действительно хочет домой, отчаянно хочет уже многие годы, и это травит его, потому что с одной стороны стоят его свобода и принципы, а с другой — её недоверие и непонимание. — Перестань играть, Орочимару, — серьёзно говорит куноичи и хмурит светлые брови. — Перестань лгать, Цунаде, — зло шипит он, потому что ему действительно не нравится чувствовать себя уязвлённым. — Я не лгу, — упрямо говорит Цунаде и подходит к нему, от неё веет теплом, и Орочимару кажется, что он скоро растает от этого её совершенно весеннего жара. — Тогда объясни мне, зачем тебе это? — пытаясь вернуть себе своё самообладание и ухмыляясь очень уж грязно, с расстановкой спрашивает мужчина. Цунаде молчит, и саннин видит, что в ней происходит маленькая революция. Цунаде боится, и он это кожей чувствует, отчего ему становится не по себе, потому что это Цунаде, мать её, Сенджу — бесстрашная женщина, которая не позволила бы ему видеть то, что он видел сейчас. Цунаде же думает о том, что у неё попросту уже не хватает сил. Она не железная, в конце концов. Она видит, что он сбегает, точно так же, как и она сегодня. Вот только он делает это уже многие-многие годы, а она поняла это только сегодня. Только спустя столько времени она поняла, что Орочимару был на самом деле одинок. И то, что ему такому — новому, повзрослевшему, отбросившему в сторону маниакальные мысли, познавшего другой мир — это одиночество в тягость. В тягость, потому что оно — это самое главное следствие вины. Не за смерти, не за предательство, не за эксперименты на людях и попытку уничтожить этот грёбаный мир. А за эти глубокие морщины на её лице — на лице той, что была его семьёй. Родители Орочимару погибли много-много лет назад, и их убили какие-то сволочи-шиноби. К горлу Цунаде Сенджу подставил нож он сам. Орочимару не понимает, что должен делать. Вообще-то он знает: отпустить её, как делал это всегда, рассмеяться её глупому порыву вытащить его на поверхность (глупая великовозрастная дура, в самом деле!), но он не может. Весь его яд закончился в ту самую минуту, когда она пришла и сказала, что хочет забрать его домой. Глупая Цунаде-химе и не подозревает, что это невозможно. Орочимару злится, Орочимару кривит губы и глазами орёт: «Зачем?» Орочимару — не дурак и знает, зачем она тут и почему хочет этого, и от этого ему, уж поверьте, не становится легче, потому что Цунаде по-прежнему осталась слишком светлой для него. Хотя… Кого он обманывает: лицемерная дрянь, которая, спасая его, хочет спастись сама. Цунаде читает его и не понимает ни слова. Единственное, что она знает точно, — он знает, и ей больше нет смысла молчать. Она готова умереть, а потому, выдыхая тяжело и громко, шепчет: — Потому что я не хочу снова наступать на одни и те же грабли, Орочимару, — женщина с опаской заглядывает ему в глаза и видит только лимонный лёд. — Я не хочу терять и тебя. Если я могу остановить тебя, я сделаю это, — заканчивает она и опускает взгляд в пол, собирается ещё раз вдохнуть полной грудью, но последующие слова приблизившегося к ней Змея не дают ей этого сделать: — Как благородно, химе! Какое трогательное лицемерие, — шипит он ей в лицо и улыбается — сейчас уже мерзко, зло, угрожающе. Цунаде не боится, Цунаде знает, что она сама затеяла эту игру, а потому согласно кивает головой: — Я сбежала сюда, потому что там светло; я хочу уйти с тобой, потому что там без тебя сгорю заживо, но только не делай вид, что ты всё тот же и что и в этот раз тьма не может коснуться тебя, — злясь, чётко выговаривает она, рассматривая лицо в нескольких сантиметрах от себя. Глаза у неё упрямые, губы тонкие и гадкие, и грудь вздымается чуть чаще обычного. Орочимару молчит, потому что не может сказать вслух, что она права и что и он теперь зависит от солнечного света. Жаль только, что Цунаде ни черта не смыслит в солнечных лучах… Орочимару успокаивается, надрывно изгибает губы в прозрачной улыбке и негромко, но уверенно говорит: — Я никуда не пойду с тобой. Цунаде думается, что его слова — это куча стекла у неё под ногами, и кровоточит горло у них обоих. Ей он просто его режет, себе же пытается залатать осколками дыры в нём. Однако Цунаде упрямая, Цунаде не уйдёт, но в глазах у неё столько отчаянья, что она совсем не кажется сильной, не кажется той великой женщиной, одной из их великой — душевно больной, на самом-то деле, — троицы. Цунаде не хочет уходить ни с чем. Она плюёт на гордость, на силу, на распри. Они не чужие, в конце-то концов. Девочке пора взрослеть. Девочка должна научиться понимать и уступать. Девочка делает шаг вперёд. — Что мне сделать, чтобы ты пошёл? Чтобы ты поверил мне, Орочимару. Что? — о Ками! Сколько отчаянья и просьбы, сколько стальных опилок и детской неуверенности, бедная-бедная Цунаде-химе. Орочимару даже было бы её жаль, если бы у него было сердце. Орочимару не намерен её жалеть. — Поцелуй меня, — его губы смеются — две кривые параллельные, а вот в глазах ледяная лагуна, и Цунаде превращается в камень. Она долго смотрит на него и не может выдохнуть жгущее язык «Что?», Орочимару же ждёт, когда ему хорошенько врежут и уйдут уже, наконец, отсюда, вновь вернув себе внутреннее равновесие. Но этого почему-то не происходит. Напротив него всё ещё стоит эта жуткая женщина, сверлит нечитаемым взглядом и даже и не думает хвататься за кунаи в её кармане. Это… пугает его. Цунаде же думает о том, что мир, верно, сходит с ума, потому что она не собирается отсекать ему голову. Совершенно не собирается. Она всего лишь хочет забрать его домой. Наследница клана Сенджу делает самый необдуманный шаг за всю свою жизнь, но ей не страшно, потому что у неё тоже никого не осталось. Она — сирота. Женщина сокращает расстояние броском той самой королевской кобры и медленно, едва дрожащей от напряжения (не от страха, нет) рукой касается холодной, похожей на камень подземельных стен щеки и наклоняет его голову к себе. Орочимару напоминает ей кусок глины, потому что он — такой прямой, стойкий и несгибаемый — поддаётся её рукам очень уж легко. Ей хочется лепить прекрасных бабочек, а получаются вот такие вот ужасные змеи. Но ей всё равно нравится. Принцесса из клана Сенджу мажет губами по его, чувствует холод и шершавость застарелой бумаги на чужих губах; вдыхает запах спирта и чая и понимает, что не чувствует чего-то неправильного. Будто так и нужно — целовать Орочимару — непременно отчаянно, просяще, умоляюще… Не понимать, чего именно просишь — то ли пойти с ней, то ли отпустить её, то ли простить ей все её грехи. О, как умно — вымаливать прощения не у служителя храма, а у самого безбожного человека в их маленькой затхлой Вселенной. Умница, Цунаде-химе! Но вообще-то ей всё равно, потому что ей спокойно. Наверное, впервые за последние несколько месяцев. Вот так просто: в этом тёмном кислотном подземелье с человеком, которого она ненавидит и целует так искренне. Ей спокойно. Орочимару же думает, что ему пора пить тот самый цианистый калий, потому что такого он точно не ожидал. Что-то под рёбрами дрожит и рисует кровью чужую женскую улыбку. Змею отравили. Как мило. Орочимару плевать. Орочимару устал, поэтому углубляет поцелуй и греется в её лучах. Он вылизывает её рот, обводит языком ровный ряд зубов и прикусывает нижнюю губу так, что она начинает кровоточить. Он причиняет ей боль, и ему становится легче. Но Цунаде почему-то не отталкивает его, а стоит и терпит, у самой же в голове взрываются какие-то кометы. Орочимару всё равно, он вымещает злобу, боль и делится тем, что не может сказать вслух. Но Цунаде всё равно не понимает: когда Орочимару отрывается, она тяжело дышит и спрашивает только одно: — Почему? — Почему что? Почему он поцеловал её так искренне? Почему вообще это сделал? Почему ей не было противно? Что-что-что? Она не знает. Знает Орочимару. — Потому что мой дом не там, глупая Цунаде-химе, — шепчет он, стараясь выглядеть, как и прежде — непоколебимым, опасным и чокнутым. Ничего не получается. Она видит, как едва подрагивают сжатые в кулаки руки. — Потому что мой дом — тут, — его длинный указательный палец утыкается ей между ключиц, и женщине кажется, что ей в тело пустили хороший заряд тока. (Она никогда не признается, что теперь это взаимное, потому что когда сироты находят дом, то обычно они находят его друг в друге).

И я всегда буду здесь, чтобы слышать тебя там, где ты должна быть.

Орочимару ухмыляется и сдирает с неё кожу взглядом, потому что она смотрит так ошеломлённо, что ему сводит рёбра. «Это не любовь, принцесса, — орёт его взгляд. — Я просто никогда не обманывался; ты же пыталась оставить меня в дураках каждую чёртову секунду твоего пребывания тут. Но не волнуйся, принцесса, я знаю, как быть бездомным». Орочимару отходит от неё, накладывает морок и наливает ещё одну чарку саке. Пьёт и гипнотизирует взглядом, а Цунаде сжимает и разжимает кулаки, будто хочет ударить. Ударить, вообще-то, действительно хочется. Вот только непонятно — его или её саму. Она сдаётся, потому что не в силах больше искать ответы, бежать и что-то там выяснять. Она одна не справляется: — Тогда не разрушай его своими собственными руками, — шепчет Сенджу, кидает в его сторону стальной взгляд и, разворачиваясь на каблуках, покидает его мрачную обитель. Орочимару хрипло смеётся ей вслед. Женщина-абсурд. Ему нравится. Ему так отчаянно хочется домой. Ему кажется, что стало на пару градусов теплее…

***

Пойдём домой, Я не хочу больше продолжать в одиночестве. Пойдём домой, Я не знаю, чего ты хочешь, но я знаю, что тебе нужно… Пойдём домой, Я не хочу больше продолжать в одиночестве. Пойдём домой, Я не знаю, чего ты хочешь, но я знаю, что тебе нужно быть любимой. Пойдём домой.

Этой ночью они напиваются: он — у себя в подземельях; она — в каком-то питейном заведении. Цунаде думает о том, что это безумие; Орочимару полностью с ней согласен. Вот только им хочется домой; вот только им плевать уже на предрассудки — им уже достаточно лет, чтобы понять, что вешать ярлыки — это идиотское занятие. В конце концов, он — ублюдок, да только она ничем не лучше. Орочимару может быть полезным, она — разрушающей. Орочимару может лечить, даже если это и было сделано не из самых бескорыстных целей (метка на её ноге от укуса парочки змей говорит ей об обратном), а она может убивать. Его она лечила крайне редко; лечить-то лечила, но всегда промахивалась мимо источника болезни. Сейчас у неё есть шанс всё исправить. И она, если честно, собирается им воспользоваться. Призрак Джирайи в её голове улыбается ей. И она понимает эту улыбку правильно. Вызванный ею шиноби смотрит на неё недоумённо, но отчаянно пытается это скрыть: всё же она Хокаге, пусть и бывшая, да и перечить такой женщине никто бы в здравом уме не осмелился, поэтому он стоит напротив неё, пьяной, смущённой, ни разу не героиней Великой Войны Шиноби, и ждёт её указаний. Она лишь передаёт ему свёрнутый пергамент и называет адресата. Шиноби кивает головой и без вопросов мгновенно исчезает, а через десять минут оказывается в чужих подземельях. На бумаге Орочимару читает: «Пойдём домой». Он усмехается. С утра на столе в своём кабинете в резиденции Хокаге Цунаде находит пару колб, из которых, кажется, усмехаясь, на неё смотрят два прекрасных заспиртованных крайта. И ей даже не нужно разворачивать приложенную записку, чтобы прочитать: «В этом доме никогда не будет света, принцесса».