Фототаксис

Шарапов ясен как белый день. И взор у него ясный, будто на поле битвы чья-то ладонь бережно прикрывала ему глаза, чтобы пыль, взбитая миной с земли, не затенила их цвет. Как такого могли взять в разведчики - загадка, машинально отмечает Жеглов и энергично пожимает его ладонь. Руки у того самые обычные, с парой еще не заживших царапин, и это отчего-то успокаивает. Он берет его нахрапом, врывается в личное пространство напористо, как на допросах, только все же совсем иначе - он просто делает так, чтобы пространство это стало для них одним на двоих. Глеб как магнит, чуткий как стрелка компаса, и поворачивается он нужной стороной, чтобы притяжение плюса и минуса заставило их с Шараповым щелкнуть друг о друга, сцепляясь с такой силой, что растащить можно было бы только руками того, кто играет в эти магнитики. Но на дворе без малого середина двадцатого века. И в Союзе Бога нет. Каждый сам кузнец своей судьбы. А значит, нет тех верхних рук, что смогут их растащить. Шарапов - Володя, через полтора часа уже просто Володя, - смотрит прямо, не отводя глаз, не таясь, наблюдает. Он поворачивается за ним словно корзинка подсолнуха за лучами. Глеб окончил всего девять классов, поэтому не дает всему этому умных названий. Да и к черту названия, когда на тебя так смотрят. "Ты нужен мне завтра молодой и красивый". Законопослушный гражданин Страны Советов всегда поможет товарищу. Помпезное, шумливое слово "товарищество" - теперь одно из главных в жизнях нынешних людей. Это идеал взаимоотношений в представлении людей наверху - так будет не слишком близко, со всеми как с равными. Володя ожидания оправдывает и бережно приподнимает ногу уснувшего за перечислением правил Жеглова, тянет на себя скрипящий сапог, а Глеб ждет - он хорошо знает, что ночью гражданин засыпает и просыпаются самые отчаянные желания. МУР научил, жизнь научила, причем вбила в голову многое куда лучше, чем заложили в школе за партой. Шарапов осторожно укладывает его ноги и прикрывает его одеялом. И отходит, больше не прикасаясь. Глеб очень хорошо владеет собой, и потому ничто не отражается на его лице, но сам он с азартом понимает: Шарапов не так уж и прост. А быть может, наоборот, катастрофически прост и честен. Потому что только святая простота позовет к себе на второй день знакомства: "у меня для тебя есть диван". Жеглов даже жалеет, что диван действительно есть - альтруизма позвать к себе этому желторотому хватило бы даже если бы у него была одна только узкая койка на двоих. И звал бы он глядя так же светло и просто. Глеб спит очень чутко - и этому жизнь выучила - так что когда Шарапов поднимается и потягивается, откладывая тонкую потрепанную книжку, он моментально просыпается. И смотрит. Смотрит, как в неверном желтом свете настольной лампы поднимаются длинные руки, стаскивая одежду, и по стенам пляшут тени, словно на языческом празднике. Движения у того очень легкие, сплавленные словно в одну мягкую линию непрерывной пластики. Ночью гражданин засыпает и просыпается человек со своими человеческими желаниями. Только вот Жеглов если уж засыпает или просыпается, то весь, целиком - прямой, как стрела, невысокий и слитный, харизматичный, с удивительно силой в хрипловатом голосе. Поэтому когда он в душной темноте касается приоткрытых во сне сухих губ Володи своими, он делает это сознательно, всем своим существом. Усы смешно щекочут кожу - наверное, если сбрить их, Шарапов бы смотрелся совсем мальчишкой. Он касается пальцами его высокого чистого лба, словно примериваясь - потому что с первого взгляда, зрачок в зрачок, решил, что теперь он будет заботиться о том, чтобы цвет их не потускнел. Шарапов дышит все так же ровно и размеренно, когда Глеб поднимается и, медленно переставляя босые широкие ступни, бредет к дивану. Шарапов тоже спит очень чутко - жизнь учит не одних только Жегловых, только знать тому об этом вовсе необязательно.