Камень (1637)

В двери нетерпеливо постучали, и я сразу же догадался, кто пожаловал. Разумеется, это был Хаджи-ага, верный пес моей матери. Мысленно усмехнувшись, я отпил вина из стакана и крикнул: «Войди!», уже предполагая, что мне скажет евнух. Стоящий подле меня Юсуф подбежал к вошедшему слуге и пробормотал: «Повелитель занят, я выслушаю тебя». Однако ага оказался слишком настойчивым. Мне пришлось поставить стакан вина на столик и выслушать Хаджи: как-никак, я был даже слегка заинтересован. Мне было любопытно, как долго он собирается упрашивать меня выпустить Кёсем-султан из темницы. Голова предательски кружилась: сказывалось количество выпитого вина — но я постарался сфокусировать взгляд на аге и медленно, избегая резких движений, поднял голову. — Повелитель. — Евнух поклонился и, бросив взгляд на почти осушенный кувшин вина и стакан рядом, заговорил. — Кёсем-султан очень плохо. — Что случилось, что с ней? Я постарался сдержать вырывающийся наружу смешок и чудом сохранил серьезное лицо. — Она ничего не ест, — ответил мне евнух. — Если так продолжится, повелитель, она долго не продержится. Я осклабился. Мой внутренний зверь снова вырывался наружу, и ярость по отношению к матери стала неимоверно сильной, почти неконтролируемой. Вздохнув, я потянулся к стакану вина и наконец выпил все его содержимое, а затем нехотя поднялся. Что ж, если Кёсем-султан хотела вывести меня из себя, у нее получилось. Однако, если она наивно полагала, что взыграет на моей еще не до конца уничтоженной совести, она ошиблась. Во мне не осталось ровно ничего, что могло бы контролировать мой гнев, а вокруг — никого, кто мог бы воспрепятствовать моему внутреннему Азраилю. Ушли Силахтар, Фарья, был казнен Касым. Валиде их всех уничтожила, по ее вине их не стало. Значит, она заслужила все муки, которые переживает сейчас. Оказавшись в сырых коридорах темницы, я тут же приказал удалиться всем стражникам и в первую очередь Хаджи-аге, который по понятным причинам не желал оставлять меня наедине с матерью. Поначалу я думал, что разрешу ему остаться хотя бы подле камеры, но затем твердо решил, что наш разговор не должен слышать никто. Поэтому, когда вся стража ушла, я отворил дверь в помещение, где было велено находиться Кёсем-султан, и, предварительно убедившись, что в коридоре никого нет, зашел внутрь. Она действительно ничего не ела — такое невиданное упрямство, с ее-то болезнью. И все ради того, чтобы сделать мне больно? Кёсем-султан устало прикрыла глаза и тут же закашлялась, не обратив на меня никакого внимания. Я осмотрел помещение, даже не заметив, как быстро пришел в себя после вина. Все это время моя валиде молча смотрела куда-то в сторону, не шевелясь. Дабы начать разговор, я шумно выдохнул, и лишь тогда она соизволила посмотреть мне в глаза. Надо же, презрение. Впрочем, мне было абсолютно все равно. — Ты думаешь, что так ты накажешь меня? — усмехнулся я, слегка подойдя к валиде. — Ты убьешь себя и возложишь этот груз на мои плечи? — Груз твоей совести настолько тяжелый, что мой груз — ничто по сравнению с ним, — устало произнесла она. Как я и ожидал. Она ничуть не винит себя в смерти Касыма, даже сейчас продолжает меня упрекать. Она говорила что-то о плоти и крови моего казненного брата, о том, что она не может есть, ибо каждый кусок пищи напоминает ей о нем. Я устало наблюдал за облаченной в черное фигурой, осознавая, что моя злость постепенно спадает. Остается лишь… разочарование? Признаться, я думал, что она будет более озлоблена. Однако, наверное, такая скорбь по близким у нее в крови. Этим я пошел в нее, так как не лил слез по жене и лучшему другу. Да, я чувствовал, как мое сердце пронзают тысячи кинжалов, однако смиренно терпел, и вскоре на месте моего сердца вырос камень: прочный, но бесполезный. Так же и Кёсем-султан — она вырастила внутри себя камень, и теперь сильна лишь на пустые, лишенные эмоций речи. Я нехотя повторял, что так же являюсь ее сыном, уже надумав уходить, а когда развернулся, намереваясь позвать стражу и удалиться, наконец-таки добился нужной реакции. — Ты убегаешь, да? Как ты будешь смотреть в зеркало? — обманчиво спокойно произнесла валиде. — Каждый раз, когда ты будешь смотреть в него, правда будет бить тебя по лицу. Ты будешь видеть лик братоубийцы. Я почувствовал, как злость снова застлала мне глаза, как ярость растеклась по моему нутру. Развернувшись и наклонившись к ней, я прошептал: — А ты видела в зеркале убийцу Силахтара-Мустафы и Фарьи? — Да, я убила их, — ответила мне Кёсем-султан. — Они настраивали тебя против меня и твоих братьев. Они давно этого заслужили. — Валиде закашлялась, а затем снова подняла голову, чтобы продолжить. — А тебя я хотела свергнуть с трона! Но Аллах мне свидетель, я не собиралась тебя убивать, как ты убил своего брата. У меня не было такого умысла! Я удивленно поднял бровь, разглядывая Кёсем-султан. Нагло лжет, смотря мне в глаза, как же мерзко… Впрочем, одно можно было сказать наверняка: и без роскошных нарядов, перстней, диадем она была прекрасна. Более я не слушал ее речей, лишь наблюдал за ней, не стыдясь своих дум. Ярость, желание — все смешалось, сделав из меня пленника своих же дурных мыслей. Я хотел выместить злобу на матери, хотел заставить ее испытать ужасные муки, однако, видимо, до этого выбирал не те способы. Да, она должна поплатиться за все содеянное. А как — решать лишь мне. — Ты не заслуживаешь этого трона! — вырвалось у нее из уст, и она снова закашлялась. Я наклонился совсем близко, рассматривая ее и наслаждаясь видом ее полной беспомощности. — А кто заслуживает? Касым, Ибрагим? — Кажется, нечто в моем виде ее смутило, иначе бы она никогда не отпрянула, отведя взгляд. — Ты ищешь не падишаха, а игрушку, не так ли, валиде? — Не смей называть меня валиде! — вновь приблизилась ко мне Кёсем-султан и даже слегка привстала, намереваясь продолжить свою речь, однако ее что-то остановило. Вернее, остановил я. Нет, отнюдь, я даже не прикасался к ней, однако мы находились столь близко, что ее наверняка настигли те же самые пугающие мысли. Непоколебимая Кёсем-султан, жена покойного султана Ахмеда… Если и был способ ее сломать, то именно такой. Пусть она заплатит за причиненную мне боль. Ранее я полагал, что она понесет свое наказание, пребывая в темнице, однако теперь вижу, что ее не сильно волнует такое положение вещей. Слишком высоко поднимает голову… Я сжал ее руку и ухмыльнулся, завидев долгожданное непонимание, смешанное со страхом, в ее глазах. — Больше не посмею, — усмехнулся я. — Однако, если ты не моя валиде, какой смысл мне выпускать тебя? Как предательница династии, ты можешь сгнить в этой темнице. Также я могу запросто казнить тебя… — Я вдохнул ее аромат, попытавшись заглушить болезненное воспоминание детства — обнимающую меня матушку. Это ее запах, однако… чувствуется разница. Теперь это чужая, холодная, не знакомая мне женщина, носящая имя моей матери. Словно между нами непреодолимое расстояние, и в то же время мы совсем рядом, так, что я чувствую ее сбивчивое дыхание. Я желал ее прямо сейчас. Мне было все равно на то, что она, вообще-то, родила меня и кормила своим молоком. Нет, эта женщина не моя мать… — Кёсем-султан… — жадно произнес я, упиваясь ее взглядом, полным ужаса и непонимания. — Ты не моя валиде, так ведь? — Мурад… — она попыталась одернуть руку, но я еще больше сжал ее. — Нет никого поблизости: ни твоего верного пса Хаджи, ни стражи. К тому же я — падишах, единственный владелец Османских земель. — Я приблизился к моей валиде, проведя свободной рукой по ее спине. — Султан Мурад-хан, — как можно четче произнес я, чувствуя, как она дрожит. — Ты никогда ни перед кем не склонялась, никогда не проигрывала, а что же будет, если ты окажешься в таком положении? Совершенно беспомощная… — Мурад! — вскрикнула она, зажмурив глаза. — Что ты такое говоришь? Как ты смеешь?.. — Что такое, Кёсем-султан? — наигранно удивился я. — Ты, как и все женщины гарема, принадлежишь мне. Ты сама отреклась от меня, перестала считать меня своим сыном. Это произошло, когда ты безжалостно убила законную жену султана и великого визиря этого государства. — Как ты смеешь так со мной обращаться? Я свободная женщина, я не могу тебе принадлежать! — поморщилась она. — Ты мне противен. Каждый твой вздох… — Она замолчала, дав себе отдышаться. — Каждый твой вздох отныне — это оскорбление, брошенное в мою сторону… — Тогда я буду дышать глубже и чаще, Кёсем-султан, — прошептал я, закрыв глаза, и провел рукой по ее щеке, ощущая нарастающее желание. — Мурад! — снова окликнула меня она, убрав мою руку и наконец высвободив свою. Я тут же навис над ней и сжал ее худые плечи. Со стороны могло показаться, что я хочу отгородить ее от опасности, закрывая собою, — возможно, где-то внутри я и хотел для нее блага, однако сейчас наружу вырывалось лишь мое животное желание подчинить и сделать своей некогда бывшую мне матерью женщину… Проведя левой рукой по ее ключице, будто рисуя на ее теле ведомый лишь мне узор, я вжал Кёсем-султан в сырую стену. Она замерла, подняв голову и зажмурившись, словно отказываясь признавать реальность происходящего. Мне показалось, что она побледнела еще больше и обмякла, став будто бы игрушкой в моих руках. Почему не сопротивляется? Та ли это Кёсем-султан, отчаянно желающая жить? Почему на этот раз она смиренно отдается зверю, заменившему ее сына? Воспользовавшись моментом, я накрыл губами ее белую шею, обвивая руками тонкую талию. Я чувствовал бешеное биение ее сердца, и почему-то мне расхотелось брать ее грубо, ломать. Сейчас я желал, чтобы она обняла меня, чтобы, как тогда, в детстве, произнесла: «Мурад, мой храбрый шехзаде…» Этого, конечно, не произошло. Я — падишах, она — предавшая меня валиде, валиде Кёсем-султан. И пусть я не смогу отнять ее титул официально, я в силах это сделать по-другому. Я очнулся, почувствовав жгучую боль на щеке. Валиде вырвалась из моих объятий, а я удивился откуда-то взявшимся таким силам этой женщины. Она дала мне пощечину… Эта мысль меня быстро отрезвила, и я тут же поднялся, наступая. — А ведь я когда-то любил тебя, валиде, — ощетинился я, подойдя к ней так близко, чтобы снова почувствовать ее дыхание. — Восхищался тобой, ценил тебя больше, чем кого-либо иного. А что делала ты? Ты была одержима властью, из-за которой даже собственного ребенка готова уничтожить. — Ты мне противен, — повторила Кёсем-султан и выдвинула руку вперед. — Не прикасайся ко мне, иначе позову стражу! Никто, даже падишах, не смеет так обращаться с собственной матерью! Посмотри на себя… — поморщилась она, прикрыв глаза. — В кого ты превратился? — А в кого превратилась ты, Кёсем-султан? — Я снова рассматривал ее, даже не следя на нашим диалогом. Мне было не до этого. Сердце болезненно ныло, да так, что я усомнился в том, что на его месте все еще находится камень. Я вспоминал свое детство, юность, пытался найти ответ на вопрос, когда я переступил ту грань, за которой появилось ненормальное желание к этой женщине. Я всегда восхищался красотой матери, но чтобы так… Впрочем, я не мог себя долго обманывать. Это появилось давно, однако я не придавал значения, уходил от таких мыслей, справедливо считая их невозможными. Я перестал считать ее своей валиде. То время кончилось. Отныне мне незачем стыдиться этого желания, незачем прятать его: Кёсем-султан от меня отреклась. Все кончено. — Ты надеешься на стражу, верно? — выдавил из себя я, попытавшись взять под контроль злость. — Однако, повторюсь, здесь никого нет! Я велел всем удалиться. Все кончено, Кёсем-султан. Ты мне больше не мать! Последние слова я отчеканил и со странной звериной радостью заметил, как испуганно она затряслась. — И что ты сделаешь? Возьмешь меня прямо здесь? — Усмешка, укор во взгляде. Как же я ошибся… Она мгновенно взяла себя в руки и снова натянула на лицо надменную ухмылку, снова высокомерно посмотрела на меня! — Ты права, валиде. Возьму. На миг мне показалось, что все вокруг начало исчезать, рушиться… Этот мир отказывался принимать происходящее. Я отчаянно взывал к милостивому и милосердному Аллаху в своих мыслях, прося избавить меня от этого греха, не дать свершиться ужасному… Однако Аллах отказал мне, не услышал меня. Я схватил ее за руку, швырнул на каменное ложе и как-то отчаянно усмехнулся болезненному вскрику валиде. Она знала, определенно знала, как вывести меня из себя, именно поэтому насмехалась, глядя в глаза, именно поэтому дала вырваться наружу моему Азраилю. Теперь пусть пожинает плоды. — Не трогай меня! Отпусти! — закричала Кёсем-султан, попытавшись оттолкнуть меня, хотя прекрасно знала, какой силой я обладаю. Я видел, как на ее глазах выступают слезы животного страха перед своей судьбой, однако ничего не мог с собой поделать. На секунду я опомнился, слегка разжал хватку, но все же не на столько, чтобы отпустить валиде. Перед глазами пронеслась картина повешенной Фарьи, лежащего на полу Силахтара, а далее я увидел бездыханное тело моего брата Касыма… Причина их смерти — Кёсем-султан. А что насчет меня? Валиде годами не желала отпускать бразды власти, не признавала во мне правителя, не хотела убирать от меня свою тень… И вот она подо мной: такая беспомощная, слабая. В кои-то веки слабая. Наверное, для нее это и есть самое большое унижение — показать кому-то свою слабость. Как и для меня — поэтому я ни за что не отступлю. Я схватил ее за голову и, придвинувшись, заключил валиде в объятия, подобные тискам. Понимая свое безвыходное положение, она нехотя приоткрыла уста, и я слился с ней в поцелуе, тут же услышав приглушенный вздох, полный боли и ужаса. Я получал немыслимое наслаждение, чувствуя ее тепло, лишь отдаленно напоминающее мне о той валиде детства: чуткой, нежной, ласковой, любимой… Я желал нынешнюю Кёсем-султан, и, наверное, это чувство невольно стало самым сильным в моей жизни. Я трогал ее почти нежно, но напоминал самому себе зверя, покушающегося на святое, — а так оно и было — однако зверю все равно, кого рвать. Я был готов растерзать свою валиде, а ее попытки вырваться, такие слабые по сравнению с моей хваткой, казались мне смешными и глупыми. — Ты не уйдешь, Кёсем-султан, — прошептал я ей на ухо, и она отчаянно всхлипнула. — Ты убила Фарью, ты убила Силахтара, ты убила Касыма, ты убила меня! Ты убийца, валиде… Убийца! Я тебя никогда не прощу, слышишь, никогда! Страдай же, валиде, страдай так, как страдал я, пусть и твое сердце почувствует эту боль! Мой голос дрожал, я смотрел в ее глаза, полные слез. Она ненавидела меня — один только ее взгляд… — Мурад! — Все еще умоляет, надеется на то, что я ее отпущу. Отныне в ее голосе нет приказа, требования — есть лишь мольба. Впредь так и будет, валиде. Осознай же свое положение! Я подмял валиде под себя и поднял ее платье вверх, не желая полностью избавлять нас от одеяния — пусть так, пусть все произойдет скомкано, я не хочу запоминать, не хочу помнить, и пусть о том, что случится сейчас, знает лишь Аллах… Я резко вошел в нее, и она закричала мне в губы, а по ее щекам снова потекли слезы, оставляя за собой мокрые дорожки. Нет, забыть я не смогу… По моему телу разлилось тепло, я подхватил Кёсем-султан и прижал к себе, начав двигаться, не давая ей привыкнуть к давно забытым ощущениям, явно причиняя нестерпимую боль. Я притянул валиде к себе и обнял ее, не желая смотреть ей в глаза. Она тут же отчаянно вцепилась руками в прочную ткань кафтана на моей груди. Кёсем-султан чуть слышно плакала, но моему внутреннему Азраилю было все равно: я продолжал двигаться в рваном, бешеном темпе и наконец облегченно вздохнул, услышав ее тихий стон наслаждения. Видно, она не хотела этого, однако ее тело не слушалось. Очнувшись от потрясения и поняв, какую ошибку она допустила, Кёсем-султан инстинктивно подалась назад, стараясь отпрянуть, но я не позволил этого, надавив ей на затылок. Я стал еще сильнее вбиваться в горячее нутро, стараясь не слушать всхлипы валиде. Тут же пришло понимание, что ужас, который я творю, никогда не сотрется из памяти. Моя совесть отныне зарыта в могилу, мои глаза ничего не видят, мои уши ничего не слышат, мое сердце… А есть ли оно? Тогда что же так отчаянно бьется в груди, стараясь вырваться наружу, что же так болезненно сжимается и почему же хочется остановиться, не причинять Кёсем-султан боль, а быть с нею нежным? — Мурад, прекрати… — Ее голос дрожит, она неожиданно перестает отпираться, лишь проводит руками по моей груди, заставляя меня остановиться и посмотреть в ее заплаканные глаза. Ее длинные волосы больше не сплетены в косу, а растрепаны, платье смято, а я… Я растерян. Почему вдруг мелькает надежда на то, что у меня еще осталось сердце, что я еще могу чувствовать, могу кого-то любить? Почему вдруг я так хочу уткнуться лбом ей в плечо и заплакать, о Аллах?.. Почему вместе с тем я хочу прикоснуться к ней почти невесомо, оставить ей на память нежный поцелуй, почему хочу доставить ей удовольствие, а не жуткую боль? — Прошу тебя… — Ты все у меня забрала, Кёсем-султан. — Я хочу вернуть своего зверя, хочу вернуть ярость, я не желаю чувствовать эту ноющую боль в груди, не желаю видеть, как она плачет, произнося мое имя… — Почему ты все у меня забрала? Я остался один, слышишь? Я ненавижу тебя… — Мурад… — Она прижимается ко мне, крепко обвивая руками мою шею, и я снова удивляюсь, откуда в этой хрупкой женщине столько сил. Ей нечего сказать, она молчит, лишь утыкается носом мне в плечо, и я чувствую, как ее тонкие пальцы рисуют незамысловатые узоры на моей спине. — У меня нет сердца, валиде, ты уничтожила его, растоптала его вместе со всеми, кого я любил, а ведь любил я больше всех именно тебя. Ты - убийца прежней Кёсем-султан, убийца моей матери! Вместо сердца у меня теперь камень, и отныне ты его никогда не разобьешь, никогда не уничтожишь… — Я гладил ее по спине, замерев внутри нее, и слушал ее дыхание. Мой голос срывался, я не мог его контролировать. — Сколько же боли ты мне причинила… Больно… Будто в мое тело впивается множество стрел, пронзая его насквозь… Невыносимо больно… И почему-то, несмотря на то, что я произношу, глядя ей в глаза, мне ужасно хочется услышать от нее всего несколько слов. Я чувствую, как я лгу сам себе, потому что внутри меня все еще бьется сердце, и теперь оно живет только ради одного человека. Не убивай меня, валиде… Скажи мне… Не отпуская меня, она медленно поднимает голову и подается мне навстречу. И куда-то уходит зверь внутри меня, прячется мой Азраиль, и я целую ее руку, не решаясь поднять взгляд. — Ты убиваешь меня, Кёсем-султан, убиваешь раз за разом… Я любил тебя, так любил тебя… — Мурад, — шепчет она, и я снова накрываю ее руку своими губами. Я не могу удержаться, мне снова хочется почувствовать ее тепло, это невыносимое наслаждение, самое прекрасное чувство, которое я когда-либо испытывал, и я наконец поднимаю голову и тихо, боясь ее испугать, спрашиваю: — Валиде?.. Она кивает, сглотнув ком в горле, и я двигаюсь внутри нее, а мое сердце замирает. Я переплетаю ее пальцы со своими, осознавая, что никогда не был нежен ни с одной из женщин в постели и ни одна женщина не вызывала у меня такую бурю эмоций. Я слышу ее сбивчивое дыхание, ее тихие стоны, и от жара между нами у меня кружится голова. Я хочу утонуть в ней, хочу забыться… И я тону, умираю, растворяюсь в чувствах, в незыблемом удовольствии, что накрывает меня, слышу ее глубокий вздох и падаю вниз с обрыва, шепча что-то непонятное, неясное, а когда прихожу в себя, то осознаю, какую ошибку допустил…

***

Быстро приведя себя в порядок, я постарался вернуть себе привычную озлобленность, однако недавнее удовольствие здорово вскружило мне голову, и я забылся. Возможно, также виной тому было выпитое в главных покоях, но сейчас я окончательно пришел в себя и был готов трезво взглянуть в глаза ситуации. Посмотрев на Кёсем-султан, заплаканную и разбитую, я горько усмехнулся. Сейчас я и вправду не понимал, как у меня зародилась мысль о том, что она может меня любить… Вот так, по-грешному. А ведь я, кажется, был одержим ею. Иначе бы я ни в коем разе не допустил подобного… — Ты сама виновата в том, что случилось, Кёсем-султан, — беззлобно повторяю я, видя, как она поправляет платье и рукой вытирает слезы на лице. — Я совершил этот грех и я отвечу за это перед Аллахом. А ты… что будешь делать ты? Снова обвинишь во всем меня, верно? Ты никогда не признаешь, что монстр во мне взращен тобою же. Я чувствую лишь усталость, нет сил даже на споры с матерью. Мне хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, но не позволяет гордость. Кёсем-султан выбрала меньшее из двух зол, она снова победила, даже побывав в таком положении. Погасив во мне огонь злобы, она прогнала зверя, дав волю моим чувствам. Я хотел сломать ее, возможно, у меня это получилось, однако я проиграл: хотел причинить ей боль, однако в итоге был с нею нежен, как никогда со своими женщинами. Видимо, валиде — вечное исключение из моих правил. Что ж, придется с этим смириться. Она вовремя поняла, что мои ужасные действия берут начало не от обиды, не от злобы, а от безнадежной одержимости ею… Эти ее объятия — ложь, небольшие усилия, дабы смягчить боль. И мне было обидно, хотя смысл надеяться на ответные чувства? Отныне я для нее лишь монстр, зверь, растерзавший собственную мать… Я поднимаюсь, даже не глядя в сторону Кёсем-султан, и уже выхожу из помещения, как слышу тихое «Мурад…». Что-то внутри содрогается, и я оборачиваюсь. Моя валиде молчит, уставившись в каменный пол, и я медленно подхожу и наклоняюсь к ней. — Ты просто уходишь, так ведь? — Ее плечи подрагивают, и я клянусь, что впервые вижу ее в таком положении — раздавленной, уничтоженной и опустошенной. Я смотрю на нее, молясь, чтобы она разгневалась, выплеснула весь свой яд, обиду… Пусть гневается, пусть кричит, пусть ударит меня, но не молчит, ибо я не вынесу этой давящей тишины! И она словно слышит меня, знает, о чем я думаю… — Ты вечно уходишь, не признавая своих ошибок, вечно винишь во всех смертных грехах меня. — Она говорит тихо, а я не свожу с нее глаз, присев подле. — Неужели перед Аллахом ты скажешь, что я сподвигла тебя на этот страшный грех? Что ты натворил, Мурад? — Валиде… — Я хотел взять ее за руку, но она встала, опираясь на холодную стену, и отошла от меня. — Не смей называть меня своей валиде, — повторяет она дрожащим голосом. — Ты посмел взять меня, я того не желала… Такие мысли не зарождаются в одно мгновение. Значит, ты… — Это не имеет значения, Кёсем-султан. — Я резко поднялся и стал напротив нее, удивившись собственному безразличию в голосе. — Иншаллах, ты почувствовала ту боль, которую ощущал я, теряя близких мне людей по твоей вине... Иншаллах. — Ты не сможешь меня сломать, — усмехнулась она, вытирая слезы, и эти слова сильно ударили меня. — Я столько пережила, что я никому не по зубам, а тебе — тем более. — А сколько пережил я? По твоей вине я потерял всех, кого любил, Кёсем-султан, всех до одного, — оскалился я, сжав кулаки. — Да, я одержим тобою и я тебя ненавижу! — выплевываю я, видя, как она вздрагивает, и в ее глазах мелькает страх. — Забудь, что здесь произошло. Я больше не посмею к тебе прикоснуться. Отныне ты для меня не существуешь. Я разворачиваюсь, и сердце снова болезненно ноет, не желая принимать происходящее. Давай же, Кёсем-султан, останови меня, как ты делала уже столько раз! Покажи, что я тебе не безразличен хотя бы как сын. Хотя бы как сын… Если ты скажешь, я останусь с тобой, наплевав на ожидающую стражу, твоего пса Хаджи, я останусь здесь с тобой… Скажи же хоть что-нибудь… Она молчит. Конечно, глупец, что же ей сказать? Ее насильно взял собственный сын. Мои глаза отныне видят, мои уши отныне слышат, мое сердце отныне сбросило каменные оковы, а моя совесть отныне меня уничтожает. Я не хотел, чтобы все случилось именно так, однако валиде умеет вывести меня из себя — это и стало последней каплей. Вот и все. Конец. Нужно лишь выйти из этой злосчастной темницы, позвать Хаджи-агу, дабы тот отвел Кёсем-султан в ее покои, и все закончится. Она молчит, я уничтожен, я одержим ею, а камню во мне отныне нет места. А в душе еще теплится надежда на то, что не все потеряно. Останови меня, Кёсем-султан, и я никогда не отпущу твою руку, всегда буду с тобой, слышишь?.. Я почти скрываюсь за поворотом коридора, как слышу тихое: «Вернись»… И я бегу, стремлюсь к ней, вновь вдыхаю ее аромат, вновь оживаю… Она принимает меня, обнимает в ответ, а я чувствую, как по моим щекам непроизвольно катятся слезы…