Тысячи тысяч свинцовых пуль

— Ты в порядке? — спрашивает утром мать. Тсунаеши хочет ответить, что все отлично, все прекрасно, все замечательно, но горло пережимает спазмом и ее хватает только на: — Все неплохо. Все неплохо. Все стабильно. Все «ну, как обычно». Тсунаеши теряет в весе, Тсунаеши — это огромные глубоко посаженные глаза на осунувшемся лице, Тсунаеши — это «все неплохо», поделенное на три и умноженное на минус один. Тсунаеши — это ласковое «не беспокойся», потому что «тебя это не касается» звучит слишком грубо. В лесу за Намимори деревья выросли выше облаков и верхушками теперь подпирают небо. Тсунаеши падает все ниже, пока не врезается лицом в самое дно. — Милая, откуда у тебя эти синяки? — Нана хмурится и сжимает губы в тонкую линию. Тсунаеши — это бокал, до краев наполненный виной, вином и отрицанием происходящего. Тсунаеши — это Кларк Кент в очках и галстуке. Тсунаеши — это: — Прости, я упала. Тсунаеши падает с крыши небоскреба каждый день, каждый день врезается в пыльный асфальт. И каждый раз поднимается. «Мамочка, — хочет сказать Тсунаеши, — мамочка, почему ты не могла найти себе милого парня-одноклассника, выйти за него замуж и уже сейчас нянчить внуков, мамочка, почему ты не могла выбрать кого-нибудь другого, мамочка, почему ты родила меня, мамочка, зачем ты спрашиваешь, в порядке ли я, если и так знаешь ответ?» За лесом горы выросли выше облаков и острыми краями вспарывают небу глотку. Тсунаеши съеживается все сильнее и штопает рану за раной. — Ты можешь все бросить, — уверенно, преувеличенно весело говорит Нана, ободряюще сжимает дочери плечо. Тсуна поднимает взгляд на мать — взгляд, от которого люди шарахаются в разные стороны. Взгляд «я-не-могу-бросить-их». Тсунаеши совершает ту же ошибку, что Нана: отдает себя всю, выворачивает наизнанку, не оставляет для себя даже необходимого минимума, только отрывает по кусочкам свободное время, улыбки, поддержку, все, что требуется людям, и однажды останавливается посреди улицы, понимая, что она закончилась. Тсунаеши закончилась. С каждым часом, с каждой вымученной улыбкой, с каждым тревожным взглядом мир сужается до размеров маленького шумного дома. — Емицу не берет трубку, — в конце концов говорит Нана однажды за ужином. Бьянки роняет палочки для еды. Замолкают дети. Реборн хмурится. Тсунаеши на противоположном конце стола подпирает голову рукой и звякает ложкой о блюдце. — Наверное, притворяется мертвым, — говорит Тсуна. Швыряет ложку в чашку, чашку в мойку, себя — на свалку, и запирается в комнате. Тишина на кухне прерывается трелью телефона, звучащей, будто похоронный марш, выстрел и предсмертная записка одновременно. Голосом Наны можно зачитывать приговор на суде. — Что ты сделал с моей дочерью?

***

Когда-то давно, еще, кажется, в прошлой жизни, Тсуна улыбалась так, как умела улыбаться Луче: понимающе, нежно, немного задумчиво. Теперь Тсуна улыбается так, как умел когда-то один только Реборн: Зло. Остро. Резко. Тсунаеши будто сидит на дне колодца, темного и холодного, и срастается с этой влажной темнотой. Врачи называют это клинической депрессией. Тсунаеши называет это лаконичным «все неплохо». Все стабильно. У Наны дрожат руки, когда она вытирает тарелки, у Наны дрожат руки, когда она укладывает спать детей, у Наны дрожат руки, когда она достает откуда-то сигареты и долго курит на крыльце, вглядываясь в сумрак ночной улицы. — Почему? — устало спрашивает Бьянки, покорно забирая из трясущейся руки протянутую сигарету. В тишине раздается металлический сухой щелчок. — Я искренне верила, что он любит меня. Верила, когда он уходил и не появлялся годами. Верила, когда врал. Верила, когда в столь редкие встречи напивался и спал целыми днями. Моя дочь вся в синяках, шрамах и ссадинах, и у нее на лице написано, что она готова встать под шальную пулю, чтобы все это закончилось, — Нана глубоко затягивается в последний раз и улыбается криво, становясь внезапно похожей на Тсунаеши — злую, отчаявшуюся Тсунаеши. — Я ему больше не верю. Тсунаеши научена отдавать себя по кусочкам, не получая ничего взамен, Тсунаеши в книге рейтингов занимает второе место в графе «полная самоотдача», уступая первое место Нане. Тсунаеши — это почти что ее мать, разве что волосы длиннее. У Тсунаеши внутри стержень, сплавленный из тысяч и тысяч свинцовых пуль, и он отравляет ее организм изнутри; Тсунаеши распускает себя, как свитер, и каждый сантиметр этой пряжи отравлен. — Я люблю тебя, милая, — Нана целует Тсунаеши в лоб, гладит по кудрявым волосам, и Тсуна утыкается матери в плечо, захлебывается рыданиями, как живой водой, всхлипывает и трясется, воет, вцепившись зубами в ткань халата. — Все будет в порядке. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Это просто надо пережить.