Шесть или Воспоминания, длиною в полгода

7 октября Обед запоздал. Принесли часа в четыре, быть может, даже в пять. Когда за окном уже господствовали унылые сумерки, окрасившие небо в темно-синий цвет и неспешно приближающие еще один день к завершению. Игорь ел очень медленно, нехотя гуляя ложкой по перловому вареву, отдаленно напоминающему мясной суп. Кусок в горло не лез. Аппетит был ни к черту. С трудом дохлебав первое, ко второму даже не притронулся. Подошел к умывальнику — сполоснуть миски. Машинально постучал ложкой по жестяным стенкам, очищая посудину. Отставив вымытое в сторону, Игорь опустил руки под слабую струю, лениво вытекающую из ржавого крана. Холодная вода заструилась по пальцам, неприятно стягивая кожу и запуская в душу леденящую тоску. Тот день был длиннее других. Время в нем застряло. Совершенно не хотело шевелиться. Отказывалось двигаться. Оно остановилось где-то по дороге сюда. В прокуренном салоне желтого такси. За вторым поворотом после спуска с набережной. На скользкой трассе, размазанное по полосам в несколько рядов. А быть может время, торопясь, оступилось и упало у ее подъезда. Не сумело подняться, а так и осталось лежать там, обессиленное и брошенное в грязной воде громадной лужи. Тогда, 7 октября, время подвело арестанта Соколовского. Минуты предали, секунды выбили из колеи. Капитан Родионова Виктория Сергеевна совершила преступление. Она украла утро, предназначенное им двоим, и скрылась бесследно, оставив улику — мучительные часы ожидания. Наверное, именно тогда Игорь перестал жалеть, что на запястье нет часов. Будь они на привычном месте, затер бы до дыр прочный сапфировый циферблат тяжелым взглядом, нервно смыкая браслет пальцами и интересуясь который час. Переживать из-за того, что девушка не явилась на свидание, Игорь Соколовский не привык. С подобным не сталкивался. Оказалось — такое случается. И с ним тоже. Родионова всегда приходила вовремя. Всегда с утра. Всегда рано. До службы. Не опаздывала. В то утро Вика не пришла. Не пришла и днем. И вечером тоже. Часам к восьми ждать перестал. Смирился — уже не придет. Сердце угомонилось. Прекратило бешено колотиться, грохотом отдавая по ребрам от одной лишь мысли о том, что рядом сможет очутиться. Вместе побыть, наедине оставшись и вычеркнув себя из тошнотворной реальности, укутаться в нежные объятия короткой встречи. Заварил чай. Заставил себя вновь перечитать пару страниц из книг, лежащих под столом. Хотел отвлечься. Но ничего не выходило. Думал о ней. О Вике думал. Ни о чем другом не мог. Гонял по кругу мысли, цепляющиеся за пустой вопрос почему и липнущие к надуманным причинам, сети растравившим и прийти ей помешавшим. Он прогонял их, а они назойливо кружили черным вороньем, хлопая крыльями и громко выкрикивая одно только слово, одну только фамилию — Королев. Соколовский настолько погрузился во все эти изматывающие думы, что грохот дверного засова заставил его вздрогнуть от неожиданности. Железная дверь с шумом отворилась. Сиплый женский голос. Слова по нервам. — Соколовский, на выход! — Куда поздно так? — в недоумении бросил Игорь. — На выход! Лицом к стене! Руки! — нервно выкрикнула надзиратель, защелкивая браслеты на запястьях, — Пришли к тебе. В распоряжении будет только час. Не больше. Время для свиданий давно окончено. Сердце к горлу подпрыгнуло. Долбануло по миндалинам и заколотилось с такой силой, что казалось даже надзиратель слышит его бешеный стук. Было одно желание — рвануть из злосчастной камеры и что есть силы бежать, минуя бесконечные лестничные пролеты, узкие коридоры. Бежать в противоположное крыло, сбивая всех на своем пути. Не считая ступеней. Через одну. Через две. Мчаться, не жалея ног. Туда, где ждет она. К ней… «Пришла все-таки». Все-таки пришла… Нескончаемо длинный коридор и собственные шаги, эхом разносящиеся по его сводам, отделяли Игоря от долгожданной встречи. Когда его подвели к закутку, в котором располагалась комната для свиданий, он так торопился, что чуть было не оступился, спускаясь вниз со ступеньки. Под ноги не смотрел. Глазами искал ее. Напоминал себе школьника, который сорвался с последнего урока и побежал к понравившейся девчонке на свидание. Попытался успокоиться и взять себя в руки. Усмехнулся с легким пренебрежением к себе. Знакомый звон бренчащих ключей в замочной скважине. Сиплое «У вас всего час» и грохот закрываемых решеток. Больше ничего не отделяло его от той, которая, как и в прошлый раз, сидела в дальнем углу унылой комнаты, ожидая встречи с арестантом. — Все-таки решила зайти? — привычный сарказм. Попытка казаться спокойным и возможность для себя самого не выглядеть глупо. Для большей достоверности небрежно плюхнулся на лавку напротив, растирая ноющие от наручников запястья. — Ночное дежурство. А с утра еще один труп. Два убийства за сутки. Потом Пряников не отпускал. Часов в шесть только удалось вырваться, — она говорила быстро, словно оправдываясь. За что? За что оправдываться? И перед кем? Перед идиотом, который накрутил ерунды всякой в голове и прикрывался удобным сарказмом, чтобы не выдать настоящих эмоций? «Да, скажи ты, придурок, что ждал. Минуты считал. Проклинал секунды, порознь проведенные. Ждал, как мальчишка. Как пес преданный ждал и пожирал себя изнутри, придумывая причины разные. На одном только завязанные. На глупой и терзающей ревности». — Извини… — пробормотал, уставившись в пол, — ждал с утра. Места себе не находил, — добавил он после незначительной паузы. — Я понимаю, — голос ее был тихим, мягким. Проникающим в самое сердце. Успокаивающим его нервное биение и позволяющим наконец-то вычеркнуть себя из тошнотворной реальности, укутываясь в нежные объятия долгожданной встречи. Здесь. Рядом. Этого достаточно. Остальное уже неважно. Вика расстегнула и откинула по сторонам полы идеально сидящего на ней пальто. Песочного цвета. Буклированного. С врезными карманами. Аккуратно сняла с шеи и положила на стол темно-серый шарф, выгодно подчеркивающий бледность ее нежной кожи. Игорь с жадностью наблюдал за всем, что она делала. Не в меру наглый взгляд. Откуда-то исподлобья. Он откровенно прилип к сидящей напротив женщине, изучая каждое ее движение, каждый жест. Они казались ему слишком манящими. Почти откровенными. Не давали возможности справиться с шальным воображением, разгулявшимся из-за внезапно нахлынувших воспоминаний о недавнем сне. Игорь сжал кулаки и опустил руки в карманы, желая скрыть напряжение, сковавшее тело. Уперся подошвой кроссовка в деревянную ножку стола, решив, что так будет проще держать себя в руках. Дыхание стало тяжелым, а кровь забурлила в венах, полируя тонкие стенки сосудов. Вика немного замялась. Словно собиралась начать неприятный разговор. Холодный взгляд. Даже чуточку напряженный. Губы сжались от заметного волнения, а лицо моментально стало очень серьезным. — Игорь, на прошлой неделе я говорила с твоим адвокатом, — стальные нотки, присущие ее голосу. Они появлялись тогда, когда речь заходила о чем-то важном. Соколовский занервничал. Деревянная ножка стола, казалось, сейчас треснет и переломится напополам от той силы, с которой Игорь давил на нее подошвой. — О чем говорили? — резко спросил он. Бездумный вопрос. Нервный. Глупый. Он и так прекрасно знал, о чем могла говорить Родионова с Федором Сергеевичем. За последнюю неделю адвокат разве что на Луну не предлагал слетать, чтобы добиться желаемого результата по делу. Бесполезно. Все было тщетно. Корчить из себя дебила умалишенного, что-то несуразное плести или выдумывать, скрывать от Суда намерения, которыми он руководствовался, выхватывая из кобуры Пряникова оружие — Игорь не видел смысла. Не хотел. Никогда в жизни он не признает, что стрелял в Игнатьева по нелепой случайности. Пытался совершить преступление. Готов нести наказание. О содеянном не жалеет. — Игорь, выслушай, ладно? — попросила Вика. Соколовский сжал челюсти, пытаясь угомонить разгулявшиеся желваки. Чуть прикусил губу изнутри, чтобы совсем не разойтись гневом. Понял — сейчас попытается уговорить. Надо отдать должное адвокату. Через кого воздействовать — просчитал безошибочно. Хитрый лис. — Ладно, — постарался как можно спокойнее произнести Игорь. Ему было дико тяжело. Держать ее на расстоянии. Отказываться от помощи, в то время, как она из кожи вон лезла, чтобы хоть как-то помочь. Хоть чем-то… И, черт возьми, никто, кроме матери, не беспокоился о нем так, как делала это Родионова. Под лопаткой заныло, а желваки под кожей обуздать вовсе не получалось. — Игорь, Федор Сергеевич предлагает рассмотреть, как вариант, заявление о раскаянии. Все, что от тебя требуется, это сказать, что ты сделал опрометчивый вывод о причастности Игнатьева к убийству твоего отца и сожалеешь о своем поступке, — словно наизусть заучила. Отчеканила каждое слово. Четко. Доходчиво. Чтобы наверняка понял, что от него требуется. — Вик, ты сейчас серьезно? — с явным смешком спросил Игорь. Еще секунда и он готов был искать на полу, под деревянной лавкой, свою отвалившуюся от удивления челюсть. — Серьезно ли я? — вдруг вспыхнула она, — А ты серьезно, Игорь? Ты ничем себе не хочешь помочь. Абсолютно ничем. Пойми, для суда важно твое поведение в целом. Любые обстоятельства, характеризующие тебя положительно, могут сыграть на снижение срока. Ты хотя бы это понять можешь? — на повышенных тонах, почти срываясь на крик. Шумно вздохнула. Взяла паузу. — Игорь, — немного тише, явно жалея, что сорвалась, — адвокат говорит, что можно даже попытаться добиться условного осуждения. Они максимальный срок требуют, понимаешь? — почти беспомощно. Без надежды убедить. Голос ее… Слегка задрожал. Совсем немного, но Игорь сразу это уловил. Сердце сжалось в пульсирующий комок. До боли сжалось. От слов ее. От эмоций. — Вик, — обратился он к Родионовой, — я поговорю с Федором Сергеевичем. Мы все обсудим. Я обещаю, что подумаю, — добавил он, пытаясь как можно быстрее поставить точку в этом разговоре. Наверное, врал. Не будет думать. Обсуждать не станет. Но продолжать ее мучить не имел никакого морального права. — Игорь, твое упрямство может тебе дорого стоить. Она еще раз взглянула на Игоря. С тревогой. Без какой-либо укоризны. Глазами полными отчаяния и внутреннего страха. Взглянула беспомощно. Потом отвела взгляд в сторону, опуская длинные ресницы на слегка раскрасневшиеся щеки. В воздухе повисла тишина. Неловкое молчание и мыслей рой. И вновь двоих угнетающих. Молчание стало давить со всех сторон. Невыносимым сделалось. — Спасибо за цветы. Не ожидала. Повода не было, — прервать паузу получилось у Вики. Она это сделала очень аккуратно. Ненавязчиво. Мягко. Словно извиняясь, что буквально пару мгновений назад откровенно давила, пытаясь уговорить поступить, как советует адвокат. Игорь не сдержался. Он, не задумываясь, встал с холодной лавки, сделал пару шагов, преодолевая расстояние между ними, и, подойдя совсем близко, сел на корточки перед Викой. Взял ее хрупкие, по обыкновению прохладные, ладони в свои и тихо, почти шепотом произнес, глядя ей в глаза: — А разве для цветов нужен повод? Теперь она была совсем близко. Кожей ее ощущал. Крепко сжимал продрогшие пальцы. То ли от холода осеннего, то ли от разговора неприятного. Или от всего вместе, дрожащие. — Устала? — поинтересовался он. Не дожидаясь ответа, Игорь бережно коснулся локона, выбившегося из туго заправленных в пучок, светлых волос. Идеально завитого и, при свете не очень яркой лампы, отливающего золотом. Так же бережно он заправил прядь за ухо, слегка касаясь Викиной бархатной кожи. — Очень, — призналась она, ни капли не смутившись. Разрешив Соколовскому стать немножечко наглым. Немножечко собственником. По отношению к ней. К чужой женщине. Но, по определению, своей. — Как дела с переездом? — Пытаюсь привыкнуть к новому месту, — призналась Вика. — Кстати, букет доставили на адрес старой квартиры, — добавила она, чуть улыбнувшись. — Прости. Не учел, — пробормотал Соколовский. — Рад, что цветы тебе понравились. Жаль… Не знал раньше, что ты любишь герберы. Тогда не ошибся бы с букетом в первый раз, — с сожалением констатировал он. — Игорь… — теперь уже с укоризной. Чтобы глупостей не говорил. Пристально на него взглянула. Глазами грустными. Совсем усталыми. Но все такими же невероятно красивыми. — Вик, я хотел сказать… Тогда… У меня дома. Я хотел извиниться за… — внезапно для самого себя, очень сбивчиво и, совершенно путаясь в словах, начал Соколовский. В тот момент его собственный голос показался ему каким-то сломанным. В горле заскребло. От противного чувства, которое и говорить возможности не давало. Ему было стыдно. За себя. За свои слова. За свой отвратительный поступок после. Предложить женщине, которая безумно нравится, попробовать быть вместе и испортить все, впустив, из дурацкой жалости, в свою постель ту, к которой и чувств-то больше не осталось. Но которая почему-то оказалась рядом. Когда тоскливо было. И одиноко совсем. Обоим. Хотелось утешить. Ее, или себя самого. Не знал. Не понимал. Искал ли Соколовский для себя оправдания? Нет. Даже не пытался. В своих глазах он был полным кретином, поддавшимся ложному искушению. Кретином, который ответа даже не сумел дождаться. Отрицательного или положительного. Да любого. Того, с которым она и пришла в тот вечер. Бросив все. Разорвав в клочья все шаблоны. К нему пришла. Тогда кретином был, а сейчас себя таковым чувствовал. Хотел ясности. Прощения попросить хотел. За то, за что прощениe еще тогда вымаливать надо было. — Игорь, давай не будем об этом, — попросила Родионова, не дав ему закончить. — Вик, — попытался все же продолжить он. Она отрицательно покачала головой, давая понять, что здесь действительно стоит остановиться. Соколовский не стал продолжать. Понял — сейчас не время и не место. Игорь сжал ее ладони в своих еще крепче и, совершенно не стесняясь своей нелепой покорности, провел сухими губами по нежной коже ее хрупких пальцев. Прижался к ним, царапая колючей щетиной. Замер. На мгновение глубоко о чем-то задумался, нахмурившись и прикрыв глаза. Сглотнул подступивший к горлу комок и тихо произнес: — Прости. Решился. И не пожалел. Ни на секунду. Она ничего не ответила. Промолчала. Аккуратно высвободила руку из горячих ладоней Соколовского и нежно коснулась его коротко остриженных волос, погладив по голове. И только тогда он осознал — своим безмолвным ответом Вика дала понять, что находясь рядом сейчас, она не хочет больше думать о том, что было тогда. — Ты говорил, что любишь мандарины, — деликатно размывая границы неловкости, сказала Родионова. Скользнув рукой в карман своего пальто, она достала оттуда небольшой оранжевый фрукт. Игорь засмеялся. Он поднялся с корточек. И отодвинув полу Викиного пальто, сел рядом с ней на лавку. — Контрабанда, — воскликнул он. — Витамин, — с напускной серьезностью резюмировала Вика и протянула Игорю фрукт, лежащий на ее ладошке. Соколовский быстро справился с кожурой и, разделив плод на дольки, протянул большую часть ей со словами: «Если свидание не предполагает ужин на двоих, давай хотя бы съедим мандарин?»