Сомненья ложные прочь!

Прошло уже пять лет с тех пор как Иван держал в руках сигарету. Но вот он сидит на тесной кухне хрущевки в Мытищах и нервно докуривает уже седьмую по счету сигарету, пытаясь понять, как же его угораздило и где Колпаков прячет алкоголь. При мысли о Колпакове Иван поморщился, как от зубной боли, и затянулся табачным дымом, но не рассчитал сил и закашлялся. — Да какого вообще черта! — в сердцах воскликнул Ожогин, затушил сигарету о блюдце и вцепился в собственные и без того растрепанные волосы. На его вопль из спальни (она же гостиная, она же столовая, она же единственная комната в квартире) сипло тявкая прибежала Цимта. Всячески стараясь привлечь к себе внимание, она прыгала вокруг табурета, лезла Ивану в ноги, но тот упивался собственной безысходностью и полностью ее игнорировал. — Ну что тебе от меня надо, собака! — выпалил Иван, когда пудель нагло оперся на него передними лапами. Оскорбившись на подобное обращение (Цимта не считала себя собакой и имела полное право оскорбиться) она протявкала что-то явно нелицеприятное в ответ и просеменила, стуча коготками по линолеуму, в комнату. Оттуда сначала донеслось шебуршание, потом ворчание, затем кряхтение, и уже после короткий коридор огласился шлепаньем босых ног. —…кто такой нехороший обидел мою девочку, м? — Ростислав вплыл на кухню в одних трусах. На руках он держал Цимту и совершеннейшим образом с ней сюсюкал, — дядя Ваня тебя обидел? Какой он нехороший этот дядя… Увидев Колпакова, Иван отчаянно застонал. — Господи, прикройся… — вымученно выдавил он, пытаясь не смотреть на Ростика, замершего в дверном проеме. И дело было даже не в том, что он был в одном нижнем белье. Хрен с ним с нижним бельем — за годы совместной работы и дележа гримерок и не в таком состоянии друг друга видали. Дело было в отметинах гордо красовавшихся на теле Ростислава, именно они заставляли Ожогина мучительно краснеть и вспоминать все известные ему нецензурные выражения вперемешку с молитвами. —…после вчерашнего можно просто «Ростик», — ехидно осклабился Колпаков и продолжил тискать своего пуделя, — сейчас папочка тебя покормит, а потом папочка сводит тебя погулять. Ты ведь хочешь погулять, да, моя хорошая? Цимта радостно тявкнула. —…и нехорошего дядю мы с собой возьмем… Иван снова застонал. — Ростислав, твою мать! Ты можешь быть серьезным?! Какого хрена вчера было? Как это случилось вообще? Колпаков флегматично перевел взгляд с Цимты на прожигающего его глазами Ожогина. — А тебе мама с папой в детстве не рассказывали, как такое происходит? Хотя чего это я… детям обычно не рассказывают про гомо… — ЗАМОЛЧИ ЗАМОЛЧИ ЗАМОЛЧИ, — затараторил Иван почти что в истерическом исступлении. — Не произноси этого в слух. Никогда. Нигде. — Ой, да ладно, — Ростик выпустил Цимту и та, быстро суча лапками, направилась к миске, — один раз не… — Я СКАЗАЛ ЗАМОЛЧИ! — Иван сделал очень страшные глаза и снова схватился за голову. — За что мне все это? За какие грехи… Господи, что я такого сделал… Совершенно не обращая внимания на причитания Ожогина, Колпаков прошел на кухню и достал собачий корм с верхней полки. —…вот тут бы я поспорил… — Ростик отмерил ровно кружку корма и пересыпал его в миску, — проще сказать, чего ты вчера НЕ сделал. А говорили, спина у него больная… Иван издал очередной отчаянный вопль, Цимта довольно захрустела едой, Колпаков потер заметный след укуса около шеи. — Какие мы стали нежные… — Ростислав закатил глаза и повел плечами, набирая воду в чайник и ставя его на плиту. — Кофе будешь? Ожогин посмотрел на него больными глазами, в которых явственно читалось «моя жизнь кончена, что тебе еще от меня надо», и снова потянулся к сигаретной пачке. —…как хочешь. Моё дело предложить, — хмыкнул Колпаков и подпер собой кухонный гарнитур. — Ну и чего мы делать теперь будем? — Мы? МЫ?! — истерично взвился Иван, роняя из трясущихся рук сигареты, — нет никакого «мы». Нет и не было! И не будет! Слышишь меня? Кухни в хрущевках никогда не отличались габаритами, а неудачно меблированная кухня Колпакова тем более. Поэтому сорвавшись с табурета, Иван оказался едва ли не вплотную к Ростику. Тот лишь усмехнулся, глядя на то, как Ожогин в праведном гневе сыпет из своих голубых глаз молнии. Выглядело это даже в какой-то мере красиво. «Вот и что в тебе бабы находят?» — вскользь подумал Колпаков. —…а вчера ты пел по-другому… — решив окончательно добить оппонента, протянул Ростик и игриво начертил кружочек на яростно вздымающейся груди Ивана. Ожогин впал в ступор на мгновение, а потом дернулся, как от удара током, и отскочил обратно к табурету, попутно раздавив ногой сигаретную пачку. Колпаков, наблюдая подобную акробатику, гоготнул и полез за чашками и растворимым кофе — Иван не выказал прямого отказа, а значит надо быть радушным хозяином или хотя бы сделать оную видимость. Ожогин снова оказался на «табурете страданий», а громы и молнии в его глазах сменились взглядом затравленного зверя. Ростик был в шаге от того, чтобы сжалиться и перестать подтрунивать по поводу вчерашних событий, но не один Иван был пострадавшей стороной в данном вопросе, поэтому он просто заварил кофе и поставил одну из чашек перед гостем. — И все-таки, что делать-то будем? — Колпаков торопливо отхлебнул из своей кружки и тут же обжег язык. — Тьфу ты… Иван тяжело вздохнул, притянул к себе сахарницу и положил в кофе две ложки сахара. Потом вздохнул еще раз и добавил еще ложку. С горкой. —…не знаю… — выдохнул он, сдаваясь. Ложка звенела о края чашки, пока Ожогин размешивал сахар. Этот перезвон в какой-то мере успокаивал. — Может просто забыть все это? В глазах Ожогина горела такая надежда, что Ростику было даже жаль его этой самой надежды лишать. — Не выйдет, милый. — Иван скривился, а Ростислав ехидно затянул, — я тебя никогда~а не забуду… — Сволочь ты, Колпаков, — обиженно бросил Иван и погрустнел окончательно. — От сволочи и слышу, — огрызнулся в ответ Ростик и снова взял на руки Цимту, которая, покончив со своей едой, стала настойчиво требовать к себе внимания, — обижают твоего папку, Цимта. Нехороший дядя Ваня. Да, моя хорошая, поматросили и бросили… Продолжая сюсюкать с собакой, Колпаков подозрительно сощурился на поникшего на табурете Ожогина, и вышел из кухни. Иван снова остался один, аккомпанируя своему унылому отчаянию ложкой в чашке с кофе. Он до сих пор не мог понять, как его вчера угораздило и почему именно Колпаков. Тяжело вздохнув, Иван бросил печальный взгляд на раздавленную пачку сигарет, но все-таки поднял ее с пола и даже извлек на свет божий единственную уцелевшую папиросу. Кое-как закурив, Ожогин предался пессимистичным размышлениям о своей загубленной репутации и о жизни в целом. Его страдания прервал сунувшийся в дверной проем Ростик. На этот раз даже полностью одетый. Цимта пританцовывала у его ног, явно довольная своей судьбой, в отличие от все того же Ожогина. — Чего расселся, морячок? Пошли ребенка выгуливать. Иван отчаянно застонал. Этот кошмар никогда не кончится.