Губы вкусом разрушения

      Я не мог сдержать судорожного вдоха, смотря на него. Темные сальные волосы Джерарда, спадающие на худое бледное лицо, придавали ему сумасшедшую дымку и без того сумасшедшего облика. Эти относительно длинные пряди он любил теребить во время великих дум. Уэй громко смеялся, запрокидывая голову к небу, грубо хватая себя за волосы и оттягивая их в стороны. С его глаз текли слезы, но он отчаянно смеялся, задыхаясь и прыгая. Он низко наклонял голову, смотря исподлобья, и тогда его красные глаза становились бардовыми, напоминая самый испорченный томат, который только существовал. Он был самым тронутым, но самым удивительным из тех, кого я знал.       — Как давно вы знакомы с Джерардом Уэйем? — задал вопрос мужчина, сложив руки около лица и нахмурив брови. Я молчал. С моих волос капали слезы дождя, и, крепко сжав пальцы, я чувствовал внутри себя дрожь. Она охватывала мои руки, ноги, создавала неприятный комок в животе, сковывала горло. Мужчина повторил еще раз, но тверже: — Как давно вы знакомы с Джерардом Уэйем?       — Около пяти лет, — сдавленно прошептал я, недовольно жмурясь от собственной хрипоты.       Мы познакомились в июне две тысячи одиннадцатого года. Он был мальчишкой, только приехавшим в шумный Нью-Джерси и вдохновленным идеей сдружиться с соседями. Отец Джерарда забирал нас на выходные в небольшой домик за городом, где всяким развлечением был, о, лес, как бы банально это не было. В вооружении — с деревянными палками — мы отправлялись на разведку по местности, срывая и сбивая на своем пути все, что только попадалось. Он разгонял рыб в пруду, игрался ежами в футбол, я бросал в белок камни и неловко смеялся, попутно спрашивая, правильно ли всё делаю. Уэй гордо улыбался, хватая меня за плечи, и повторял, какое прекрасное будущее ждет нас впереди. Я радовался. Ведь так оно и должно быть, правда? Я должен был верить ему. Ведь он единственный человек, кто правда желал проводить со мной большинство своего времени.       — Джи, ты ведь будешь учиться со мной? — деловито вышагивая позади, спрашивал я.       — Конечно, Фрэнки, что за тупой вопрос? — агрессивно отвечал он, пытаясь починить свой велосипед.       — Это было его идеей?       По моей спине прошла дрожь.       — Нет, сэр. Это была наша идея.       Параллельные классы называли нас больной парочкой, грубо пихали плечом, громко выкрикивали оскорбления, и только мы знали, насколько это неправда.       Уэй начинал меняться внезапно, резкими сдвигами. В один из дней он объявился в школе с красными волосами, за что получил нагоняй от учителей и вызов к директору. Обратно их он, конечно же, не перекрасил. Приезжая в загородный дом, он больше не звал меня в лес — брал отцовское ружье, предлагая пострелять по старой коряге. Не предлагал сыграть в недавно вышедшую игру, не говорил о нас. Джерард создавал вокруг себя поле, ограничивающее от всего мира, и только иногда мне удавалось проникнуть внутрь его круга. Тогда он мягко гладил меня по спине за просмотром хоррора или фэнтези, всегда останавливая фильм где-то на середине, чтобы поцеловать в щеки и шею. Иногда он целовал меня в губы, но настолько невесомо, что практически никак.       — Интересно, какие у тебя губы?..       Я смотрел на него с легким обожанием, припустив голову.       — Вкуса разрушения, — улыбался он.       Желая жить в осознании, я пытался додумать, что же он имел в виду. Мне казалось, что, да, конечно, один его вид заставлял внутри все дрожать, и если бы вместо моих органов были возведены дома, то они давно бы превратились в непонятную груду пыли и кусков. Насколько сильно я разочаровывался с каждым моментом, понимая, что он имел в виду совсем не это? О, нереально сильно.       В холодный февральский день Джи пришел ко мне с безумным предложением убить дворового кота, ссылаясь на то, что этот гад разбил вазы, которые он выставил во двор. Я хмурился, не совсем понимая, серьезно ли он, но в ответ получал злобные взгляды и обидное: «Ты оставляешь меня одного, Фрэнк? Я думал, ты не трус».       — Конечно нет! — шипел я, прячась вдвоем за деревом у его дома. — Никакой я не трус.       — Ты поможешь мне прибить его? — хмурился Уэй.       Я сглотнул. И только когда он поймал рыжего замерзшего кота в свою куртку, я понял, что готов убить существо ради него. Это не было во имя великой безответной любви в попытке обратить на себя внимание, нет, больше — мне было глубоко все равно на эти глупые трепетные чувства. Дурное желание быть рядом и не опускаться в его глазах подавляло меня, и я шел на дикие поступки, со временем не чувствуя ни оцепенения, ни страха.       Мы кирпичом разбили коту голову, кривясь от истошных даже не мяуканий, а воплей. Потом, на всякий случай, пару раз бросили в стену. «Мелкий гаденыш», — кривясь, шептал он, и я активно кивал головой. Мы вспороли кухонным ножом его живот, выворачивая наружу органы. Меня стошнило, и Джерард жалостливо хлопал меня по спине, поговаривая, что со временем это пройдет. И это правда прошло. Белки, псины, кошки; внутри не было ни намека на сожаление и отвращение. Все это было не так часто, но если и было, то мы заставляли животное мучиться до последнего, убивая не сразу. Оставить спертой у отца зажигалкой ожоги, отрезать уши, хвост, побросать дротики. Я переставал чувствовать вину, думая, что так им и надо. Они дворовые, никому не нужные мерзкие животные, за ними никто никогда не придет. Все, что им дозволено — выклянчивать на улицах еду, и кто, если не мы, закончит их страдания на грязных улицах?       — Мне надоело убивать животных, — резко выпалил он, пиная небольшой камень. Тот с легким стуком ударился о стену и отскочил обратно к ботинку. Джерард развернулся ко мне, улыбаясь во все тридцать два. — Давай убьем людей.       Я сделал заминку, смотря вниз. Уэй подскочил, взял меня за плечи и развернул в сторону нашей школы, виднеющейся из крон елей.       — Нас ничего дальше не ждет, понимаешь? Там впереди нет ни хорошего образования, ни высокооплачиваемой работы. Забудь про это, Фрэнки, давай убьем всех, кто причинял нам боль, а, малыш? К черту их всех, эти ублюдки отправятся в ад. Нам нечего терять.       Я закашлял, чувствуя, как замерзли нос и кончики пальцев. Сейчас это неважно. Где-то в коридоре громко хлопали дверью; мужчина напротив нервно качал ногой, внимательно меня рассматривая, и я пытался спрятать взгляд, чтобы не смотреть на него в ответ.       — Какой была ваша цель?       Необъяснимый смешок вырвался из груди, превращаясь в тихое хихиканье. Поджав губы, я качнул головой и все же поднял на него взгляд. С улыбкой, полной грусти, отчаянья и ненависти, медленно прокрутил это слово на языке.       — Месть.       Джерард забрал с загородного дома ружье и выкупил у своего знакомого самозарядный карабин за все деньги, что успел скопить за месяц. Под его влиянием поздно ночью я украл из сейфа отца три пистолета: два самозарядных и один автоматический. Внутри меня дрожало. В тот момент я выкурил первую в своей жизни сигарету, чуть не задохнувшись от кашля. А в пять утра мы вышли из дома, чтобы незамеченными спрятать ружья в обломавшихся кусках кирпича школы. В наших портфелях были совсем не учебники, что, честно говоря, веселья доставляло не особо. Мне. Джи возбужденно кусал губы, ерзая на месте. Его бледная кожа, казалось, впервые заалела — румянец на щеках привлекал мое внимание вплоть до урока английского языка. Времени, когда решено было начать.       Мы принципиально задержались, и вот спустя пятнадцать минут от начала урока Джерард вбежал в кабинет, выставив пистолет, и я не успел вдохнуть, как он сделал первый выстрел — в учительницу. Он заливисто смеялся, скача на месте, и сквозь смех пытался сказать мне прикрывать позади. Мой взгляд упал на пистолет в руках, и здорово было бы отметить, что мои руки тряслись, как у давно прожившего наркомана. Еще два выстрела со стороны Уэя. Ученики кричали, пытаясь разбежаться, но стоило словить чей-то бег — бедняга оставался с пулями в рандомных местах.       На крики из соседних кабинетов выбежали два относительно молодых учителя, и я попытался сделать выстрел в их сторону, но из-за трясущихся рук попал в сторону, наверх, отчего разбилась лампочка, осыпая коридор осколками. Страх того, что все могло закончиться прямо сейчас, поглощал с такой силой, что я сделал несколько выстрелов сразу, попадая, как кричал отец Джерарда, «ро-овно в цель».       Пока я пытался закрыть дверь кабинета, видел, как бок мистера Бекера, учителя химии, заливался красным пятном и как из кабинетов выбегали ученики, но в сторону выхода. Я не стрелял. Я лишь пытался закрыть дверь и успокоить себя мыслью, что люди — те же самые мерзкие и недостойные животные, только совсем немного хуже.       — Кто себя плохо вел? — кричал Уэй, взбираясь на учительский стол, рядом с которым лежала их так горячо любимая учительница, которая больше никогда не будет любимой.       Замок двери повернулся два раза, я перетащил два относительно небольших шкафчика к двери, забаррикадировав вход. Ужасная подготовка.       Эмма, еще недавно называвшая Джерарда тупым обмудком, заливалась слезами, скуля на полу. И только сейчас я проводил пальцами по своему лицу, понимая, что у меня, как и у Эммы, как бы позорно это не было, тоже текли слезы. И ни одной мысли о завершении, лишь гулко стучащее сердце и необъяснимая жара внутри.       Джерард спустился со стола к ней, несколько нежно схватил за подбородок, осматривая ее лицо. Ее щеки раскраснелись так, будто она выпила не менее двух ящиков коньяка, и гадкие русые волосы прилипли к вспотевшему лбу.       — Чего же ты плачешь, красотка? — заботливо спросил он, проводя стволом по ее шее. Эмма вновь начала завывать, Джи хмурился, но на его губах забавная улыбка. Та, которую я не видел уже достаточно давно.       Краем глаза заметил, как неуверенно парень пытался шагнуть в сторону их двоих, держа что-то за спиной, и сделал выстрел в его ноги, еще один — в грудь. Он упал, крича, а вслед за ним закричали и остальные, рыдая.       — Пожалуйста, не надо, — пыталась проговорить Эмма. Ее лицо измазано соплями, слезами и слюнями.       — Почему не надо? — вскрикивал Джерард, резко поднимаясь с колен. — Не надо за годы, когда вы оскорбляли и унижали меня?! Не надо за блядское отношение?! Отвечай!       Но она лишь сильнее рыдала, и он, крича «Заткнись!», сделал несколько выстрелов ей в голову. За окном был слышен вой сирен, кто-то пытался вытолкнуть дверь, и когда Эмма упала на заливающийся кровью линолеум, то Уэй громко закричал, стреляя во всех без разбора. Он не видел, попадал ли в кого, но, словно в тире, пытался словить всех бегающих мышей.       — Стреляй, Фрэнк, стреляй! — кричал он, и я, будто мягонькая игрушка, послушно сделал несколько выстрелов в первых попавшихся учеников.       Чужие крики отчаянья, искаженные болью лица, кровь и слезы — почему-то на губах появилась легкая улыбка. Вслед за криком слышался смех Джерарда, радостная и самодовольная улыбка освещала его лицо, как внезапно он перестал стрелять, подбегая ко мне, перепрыгивая через стулья, и жадно впился в губы. Мы целовались, словно выплескивая все то, что старались скрыть за просмотром фильмов, словно выплескивая все эмоции и боль. По моим щекам текли слезы, но я с улыбкой целовал его, дорогого Уэя, тупого обмудка, мальчика с губами вкуса разрушения.       — Мы с тобой невероятны! — выплеснул он, обхватывая мое лицо руками, запачканными кровью.       — Ты рад, Джи? Мы смогли, мы ответили им за все, — пытаясь поддерживать радостную ноту, ответил я.       — Да, — смущенно начал он, покусывая губы, — но есть еще кое-кто.       — Кто?       — Тот, кого я люблю, — он приставил ствол к моему лбу, мягко улыбаясь и целуя в нос. Внутри все упало, сломалось, оборвалось и исчезло. — Сладких снов, Фрэнки.       Дверь выломали прежде, чем он успел сделать выстрел. Опешив, он дернулся, отскакивая в сторону, и два рослых мужчины — нет, мужика — завалили нас на пол. У него из рук выхватили пистолет, отбрасывая в дальний угол комнаты, но я, вырываясь, держался за него всеми силами, и резко направил в сторону Джерарда, делая выстрел.       Дождь за окном пошел с новой силой. Казалось, еще чуть-чуть — он проломит окна, затопив и комнату, и меня вместе со следователем.       — Зачем ты убил Джерарда Уэя?       Строгий голос эхом отдался по комнате. Я выдохнул, сдувая упавшую на лицо прядь волос. На губах появилась еще более несдержанная улыбка, и я пару мгновений молчал, покусывая щеки и смотря на мужчину самым дебильным взглядом на свете.       Шумный выдох.       — Я любил его.