Черно-белое кино

1 По моим скромным подсчетам Одри Хепберн снялась в двадцати восьми фильмах, но, конечно, я могу и ошибаться. Из них я посмотрела только «Римские каникулы», «Завтрак у Тиффани», «Моя прекрасная леди» и «Как украсть миллион». По дороге домой в то воскресное утро после Машиного дня рождения я купила диск с двенадцатью её фильмами. Но почему-то посмотрела только эти. Диск до сих пор лежит где-то в моих вещах, но он уже давно мне не попадался. Также я посчитала, что смотрела «Римские каникулы» семь раз, а остальные фильмы всего по одному. Почему? А ещё Одри была удивительно прекрасной фотомоделью. Об этом я узнала, когда залезла в интернет на уроке информатики. Своего у меня ещё не было. Помню тогда нам задали сделать презентацию про наш класс, а я, воспользовавшись тем, что мой компьютер стоит боком к учительскому столу, и Вера Сергеевна не видит, чем я там занимаюсь, залезла в поисковик. Больше всего мне нравились чёрно-белые фотографии с ней, и некоторые я даже узнала, потому что видела их на стенах комнаты Дианы. Как-то раз Диана сказала: «Жаль, что у меня не было возможности хоть раз увидеть и просто сфотографировать эту женщину». Увлёкшись фотографиями, я начала читать и биографию Одри, напрочь забыв про Power Point и свою презентацию. Такое со мной было впервые, потому что к информатике я всегда относилась с особой ответственностью. На перемене Маша как будто избегала смотреть на меня, всё время деланно отворачиваясь к окну. А потом вдруг сказала: - Я видела, что ты делала на информатике. Из её уст это прозвучало зловеще, как название фильма ужасов «Я знаю, что вы сделали прошлым летом». Я невольно улыбнулась, мне почему-то было очень весело, но Маша явно даже не думала шутить. - Откуда такой интерес к Одри Хепберн? – спросила Маша. Её пустой холодный взгляд был устремлён на беспорядочно падающий за окном мелкий снег. - Просто посмотрела на днях фильм с её участием, а что? Тогда я не врала, а просто умалчивала, но мне почему-то казалось, что врала. Что я была в чём-то виновата перед Машей. Весь её вид говорил о том, что я совершила что-то ужасное. - Ничего. Просто это любимая актриса моей сестры, - отозвалась Маша. – А меня жутко раздражает всё, что связано с сестрой. Я усмехнулась, хотя смешно мне уже не было. - Но это же глупо. Талантливая актриса, хорошие фильмы. Зачем смешивать это с твоей сестрой? – спросила я. - Просто не нравится. Вот и всё. Отлично. Коротко и ясно. Так умела выражаться только Маша. И оспорить невозможно. Повисло молчание, и я думала, что на этом разговор окончен, но Маша вдруг спросила, обратив свой бесцветный, засвеченный стёклами очков взгляд на меня: - Она тебе понравилась? - Кто? Одри? - Нет. Моя сестра. И мне стало страшно. По-настоящему. Как будто нечто холодное и липкое зашевелилось у меня в груди. - Не знаю, - поспешно соврала я и тут же добавила честно: - Но она производит довольно приятное впечатление. Маша хмыкнула с таким видом, как будто уже сделала для себя какой-то вывод и сказала: - Она всем нравится. Своим обаянием, улыбчивостью и красотой моя сестра с лёгкостью располагает к себе людей. Она как паук заманивает их в свои сети. А потом, наигравшись, отталкивает. Просто и без объяснений. Она причиняет только боль. Я заметила, что задержала дыхание, слушая её. И я ждала продолжения, но прозвенел звонок, и Маша не сказала больше ничего. И я почему-то вспоминала эти слова весь день, а вечером они не давали мне уснуть. Я не понимала, почему это так интересует меня. Правда это или нет, какая мне-то разница? Почему я купила диск с фильмами Одри и искала информацию про неё вместо того, чтобы заниматься уроком? Я не понимала, но почему-то мне хотелось знать как можно больше об этой актрисе, которая так нравилась Машиной сестре. Нравилась Диане. И про неё мне тоже хотелось узнать… Как можно больше. 2 Доверчивая. Тогда она назвала меня доверчивой. Сама я никогда не считала себя такой. Дальше больше, с годами я становилась всё более подозрительной к людям, даже к тем, кого знала уже давно. Я не верила, когда мама говорила, что всё ещё любит отца. Не верила Лене, когда она пыталась убедить меня, что не зависит от общественного мнения. Не верила Маше, когда она называла свою сестру великой грешницей и эгоисткой, плюющей на чужие чувства. Но я поверила Диане, когда та сказала, что разбудит меня утром. Я всегда ей верила. В то воскресенье она разбудила меня без пятнадцати восемь, коснувшись моего плеча и позвав по имени. Я с трудом открыла глаза, пытаясь при этом сообразить, где нахожусь. - Привет, - она улыбалась. – У тебя есть пятнадцать минут. Маша встаёт ровно в восемь. Иногда раньше. Я хотела разбудить тебя в половину, но ты так сладко спала, что я решила дать тебе несколько лишних минуток. Я подскочила на кровати, сбрасывая одеяло. - Да не волнуйся. В её комнате ещё тихо, ты успеешь. Диана сидела на самом краешке постели, подобрав под себя ноги в длинных полосатых гольфах. Полоски были чёрно-белыми. А волосы она заплела в две косички. Я так и не спросила, спала ли она вообще в ту ночь. Но вид у неё был отдохнувший. В отличие от моего… Я встала, и она поднялась тоже. Я думала, что надо что-то сказать, но ничего не могла придумать. Идиотская привычка, и я до сих пор злюсь на себя за неё. Но тогда в голове всё перепуталось. Я с трудом узнавала эту комнату. Вечером в полутьме она была как будто совсем другой. - Спасибо, - выдавила я, наконец. – Что уступила мне свою кровать. - Пустяки. Это тебе спасибо, что скрасила мою бессонную ночь. Было очень интересно поговорить с тобой. - Да… и мне тоже, - тихо ответила я, глядя себе под ноги. – И фильм был очень интересным. - Рада, что он понравился тебе. Я ждала, что она ещё что-нибудь скажет, но Диана молчала. - Ну… пока? - я посмотрела на неё. - Пока, - она улыбнулась. И больше ничего. И я пошла в ванную умываться и чистить зубы, а она закрыла дверь своей комнаты, и оттуда не доносилось ни звука. А потом проснулась Маша и разбудила Лену, удивившись, что я уже встала. Мы поспешно собрались, выпив свежесваренного кофе с горячими хрустящими тостами, и пошли домой. Моя жизнь снова вернулась в привычное русло. 3 С того дня в меня как будто вцепилось что-то и не отпускало. Я стала рассеянной, часто отвлекалась на уроках, а по ночам пересматривала фильмы с Одри. Если бы меня спросили раньше, из чего состояла моя жизнь, я бы сказала так: «Школа, дорога домой, уроки на следующий день или на пару дней вперёд, автобусная остановка и молчаливая Маша, смешливая Лена, родители, холодные друг к другу и ко мне, прохлада и полутьма моей комнаты, тупое смотрение в потолок, когда не можешь уснуть, чай с лимоном по утрам и ненавистные обеды в школьной столовой, вечно промокающие сапоги и какая-то спокойная вялая пустота внутри». Я вела скучную жизнь, но не задумывалась об этом. Я свято верила, что так и надо, что так живут все. Нет, конечно, я знала о существовании других миров, вроде того, в котором вертелась Лена и большая часть нашего класса. Но их мир не представлял для меня особого интереса, ведь я знала, что не уживусь в нём. Я любила покой и тишину, книги и возможность просто подумать. И чтобы жизнь моя была ровной, гладкой и предусмотренной за меня людьми, которые были в состоянии позаботиться о том, чтобы я существовала, не зная проблем. Ключевое слово - «существовала». А что ещё нужно? Кто не мечтает о жизни без проблем? Раньше я почти не соприкасалась с тем миром и имела о нём весьма смутное представление. Но просидев ночь в полутьме комнаты Дианы при едва слышном звуке телевизора и говоря обо всём на свете, я как будто проникла в самую его глубь. В самую суть этого мира. Безо всякой внешней мишуры вроде вечеринок, пьянок-гулянок, шума танцпола и беззаботности забытья. Нет, я как будто коснулась самого его сердца. И оно было живое, оно билось и горело огнём. И случилось так, что я обожглась. Совершенно случайно коснулась этого огня, и ожог всё ещё не проходит. Я думаю, он никогда не пройдёт. Второй раз это случилось со мной в конце декабря, то есть почти через месяц. Мне задали написать реферат по биологии про геном человека, а в биологии я всегда была ни бум-бум, хоть и старалась выполнять всё на пятёрки. А ещё у меня не было интернета, а библиотека – это конечно, хорошо, но когда Маша предлагает свою помощь, это ещё лучше. Она тоже вызвалась писать реферат, только про ДНК и РНК, и после урока неожиданно предложила поискать материал вместе. Вместе, в смысле, у неё дома. - Приходи в субботу, к двум, - сказала она, даже не спросив моего согласия, а просто назначив дату и время. Иногда я думаю, что одной из причин, по которой я дружила с Машей, было то, что она постоянно принимала решения за меня. Редкий человек, она находила какое-то удовольствие в том, чтобы взять ответственность на себя. Это был странный день. И снова суббота. На улице было очень холодно, и я ёжилась и прятала нос в пушистый шарф из ангоры. Я ни о чём не думала, когда стояла у Машиного подъезда, занося руку, чтобы позвонить в домофон. Тогда я заметила, что пальцы так замёрзли, что просто не сгибаются, и в тот же миг услышала в подъезде чьи-то голоса и смех. Я решила, что спасена, и звонить не придётся, потому что дверь сейчас откроют. И действительно дверь открылась, и я оказалась нос к носу с Машиной сестрой. Почему-то я как будто забыла о ней, и идя к Маше, даже не думала, что мы можем встретиться. За этот месяц она немного отошла от меня, черты её лица стёрлись из памяти, и я почти забыла атмосферу её комнаты, стены которой были залеплены чёрно-белыми постерами. Но стоило только увидеть её, как всё, что было забыто, нахлынуло на меня снова. Я снова коснулась чего-то жаркого, живого, величественного. И с того момента я уже не забывала. - Привет, - сказала она, уставившись на меня в изумлении. - Привет, - ответила я. Диана была с двумя девчонками, лиц которых я уже не помню, помню только, что от них пахло табаком. А от Дианы не пахло. Девушки спустились со ступенек, а мы так и остались стоять на крыльце. Мы смотрели друг на друга какое-то время, которое почему-то показалось мне очень долгим, а потом она вдруг сказала: - А Маши нет. - Нет? – переспросила я, и стало вдруг очень холодно. Как нет? В каком смысле нет? Как же так? Ведь мы договорились. Я точно знала, что ничего не перепутала. Наверное, на моём лице был написан по меньшей мере шок, потому что голос Дианы вдруг сразу как-то смягчился, и она сказала: - Маша ушла ещё утром. Она не сказала, куда. И до сих пор не вернулась. - Но… но мы договаривались, - сказала я и добавила совсем тихо: - Мы должны были делать реферат по биологии, - и почувствовала себя очень глупо и смутилась отчего-то. - Это, наверное, очень важно, - отозвалась она, и я почувствовала себя ещё глупее и пробормотала что-то. Она в ответ только улыбнулась и обратилась к ждущим подругам: - Идите без меня! - А? – я посмотрела на обалдевших девчонок и снова на Диану. - А? – отозвались они хором. – Ты не идёшь? - Не сегодня. Сегодня я с Аней. Мне очень нравилось, как она произносила моё имя. С какой-то особой мягкостью и теплотой в голосе. Просто произносила имя, но мне казалось, она касалась меня. - Пойдём, ты же совсем замёрзла уже, - позвала Диана. - Пойдём? – переспросила я. – Но как же… - Всё в порядке. Не могу же я оставить тебя прямо на крыльце. Ты же в сосульку превратишься. Подождём Машиного возвращения вместе. Я думаю, она уже скоро вернётся, раз вы договорились. Диана всегда говорила очень убедительно. И мне всегда казалось, что дело было в её голосе. Знаете, есть такие голоса, тихие и мягкие, как будто напоминающие о чём-то. И сразу хочется шептать в ответ. Я помню, как мы поднимались по лестнице, ехали в лифте. В подъезде было так тихо, что казалось, будто я слышала эхо каждого своего вздоха. И было тепло, так что я снова могла нормально дышать, но всё равно почему-то не хватало воздуха. Я помню, как Диана нажимала кнопку лифта, помню звенящие в её пальцах ключи. Мне так нравилось смотреть, а она молчала, прислонившись к стене лифта, глядя себе под ноги и играя со связкой ключей. Тихо. Темно. И пахнет духами, мылом и спиртом. - Спасибо. Ты снова меня выручаешь, - сказала я. - Пустяки, - ответила она. И всё. Сегодня она не такая разговорчивая, как той ночью. Сегодня она как будто скрывает что-то. Какую-то боль. И мне хотелось её отвлечь. О чём бы она ни думала сейчас, это было что-то плохое. Что-то, что мучило её, хоть она и старалась не подавать виду перед незнакомой девочкой. Но внутри у неё была тяжесть, я и не могла этого терпеть. И пусть я буду нести несусветную чушь, но я не буду молчать, и я разговорю и Диану. - А я посмотрела «Завтрак у Тиффани», - сказала я вдруг, совершенно неожиданно для себя самой. Она сразу подняла взгляд на меня. - Правда? И как? - Здорово. Я купила целый диск с фильмами Одри Хепберн и посмотрела ещё несколько. Но «Римские каникулы» мне всё-таки понравились больше. Двери лифта открылись, и мы вышли. - Надо же. Я даже не думала, что ты заинтересуешься, - сказала она с лёгкой улыбкой, вставляя ключ в замок. - Но фильм действительно замечательный, - я знала, что говорю сплошными шаблонами, и что мне никогда не хватит мозгов и умения, чтобы сложить все свои мысли, эмоции и чувства в красивые оригинальные предложения. Ну не было во мне оригинальности! Но мне было наплевать. Мне просто хотелось, чтобы она снова говорила. Говорила с живым интересом, взахлёб, как тогда. Просто говорила со мной. В голову закралась неприятная мысль. А что если она была так откровенна тогда, потому что думала, что больше никогда не встретится со мной? Случайному собеседнику всегда легче довериться. И нет никакой ответственности. Но ведь я тоже так думала тогда. А потому наговорила много лишнего. И вспомнив об этом, я снова замолчала, как будто рот мой запечатали. Извини. Наверное, я не та, кто может развеселить тебя, хотелось мне сказать тогда. Не та. И стало вдруг очень грустно и тяжело. Та тяжесть, что терзала её тогда, наверное, она была заразной. 4 Дома у Маши было тепло. Дома у Маши. Почему-то я никогда не говорила «дома у Дианы». Эта квартира до конца так и осталась для меня «домом Маши». Тепло. Тихо. Мои неуверенные шаги. Холодная одежда с мороза, которую не хочется снимать. - Давай помогу, - Диана взяла мою шапку с шарфом и положила их на полку над вешалками. С пуховиком я ещё рассталась так сяк, а вот сапоги снимать совсем не хотелось. Ноги так замёрзли, что я думала, что могу так и жить в этих сапогах, не разуваясь. Но тогда я боялась показаться копушей и торопилась, как могла, а проклятые молнии всё время заедали, а я всё смущалась и как будто хотела что-то сказать в своё оправдание. - Далеко отсюда живёшь? – спросила Диана. - Час на двух автобусах, а маршрутки я не люблю, - я наконец-то сняла второй сапог и удовлетворённо выдохнула. - Далековато, особенно в такой холод. У тебя даже пальцы посинели. Я посмотрела на свои пальцы. Н-да. Особенно пугали ногти мертвяцкого оттенка, как говорил мой папа. - Ну, ничего, сейчас я тебя отогрею, - она улыбнулась, и моя неловкость сразу исчезла. – Предлагаю чай. Есть ещё кофе и какао, смотря что ты любишь. Она улыбнулась, и всё как будто встало на свои места. А потом было тепло и приятное шуршание подогреваемого чайника. Я выбрала чай, хотя очень любила какао, но не хотела, чтобы Диана долго возилась. А вот кофе я совсем не жаловала и очень удивилась, как Диана может пить его без сливок и сахара. Он же горький. Но так вкусно пахнет. А мой чай пах земляникой, тоже очень вкусно. А ещё было печенье, и так здорово было хрустеть им. И Диана рассказывала что-то очень весёлое, и я смеялась и хрустела, и чувствовала, как холод уходит, а по пальцам растекается расслабляющее тепло. И я снова почувствовала это. То, что было тогда. То, что я так хотела вернуть всё это время бесконечными просмотрами «Римских каникул» по ночам. Какая-то лёгкость, как будто радость без причины, и щемящее тепло в груди. Просто есть такие чувства, они мимолётны, но запоминаются на всю жизнь. И нам даже может казаться, что мы забыли, но эти чувства не забыли о нас. Они всегда жили внутри, просто спали. И бывает, что они вдруг возрождаются, и на короткий миг снова заполняют собой весь наш мир. И кроме них больше ничего не существует. И, конечно, я знала, что где-то существует Маша, и что она должна вот-вот вернуться. Но Маша была такой далёкой, она обитала за границей заполняющего меня мира, для неё просто не оставалось места. И мне так не хотелось, чтобы она вернулась. Ведь тогда всё закончилось бы. Вообще всё. - Ну, так о чём твой реферат по биологии? – спросила Диана, когда я выпила чай и отказалась от добавки. - Геном человека, - я поставила пустую чашку на стол. - О, генетика – это интересно. - Нисколько! Ненавижу биологию и всё, что с ней связано. Наша училка чокнутая. Я сижу на первой парте, а она постоянно ходит туда-сюда и размахивает своей указкой, того и гляди по башке заедет… Она вдруг рассмеялась. И такой хороший был у неё смех. Такой лёгкий и чистый, как будто её ничто больше уже не тревожило. - А ещё она постоянно путает плакаты на стенах. И своей указкой всё время тыкает в эти жуткие сперматозоиды с яйцеклетками и говорит: «А это головной мозг, дети»… Диана ещё сильней засмеялась, и я смеялась тоже. И как же было хорошо. Просто так смеяться. А потом мы как будто очнулись. Посмотрели на часы. Без пяти три. - Всё-таки странно, что Маши так долго нет, - сказала Диана. - Ты точно не знаешь, куда она могла пойти? - Нет. Но я видела, что перед уходом она писала что-то на листочке в кухне, а потом убрала его в кошелёк. Скорее всего, это был список продуктов, которые надо купить. Маша всегда его составляет, если идёт в магазин. - Очень похоже на Машу, - я неуверенно улыбнулась. – Может, ей позвонить? - Да, пожалуй, - по её лицу пробежала тень беспокойства, и Диана встала из-за стола. – Я сейчас. Надеюсь, она взяла с собой сотовый. А я снова почувствовала себя неловко. Как будто была на этой кухне сейчас ни к селу ни к городу. Что я тут делаю вообще? Почему пью чай и болтаю с незнакомым человеком? Почему я задержала Диану, сорвала её планы? Почему всё так странно получается… Она вышла, и стало очень тихо. И в комнате, куда она ушла, тоже было тихо. А потом Диана вернулась с телефоном в руке и бросила на меня растерянный взгляд: - Не отвечает. - И что делать? – наверное, у меня был ещё более растерянный и даже испуганный вид, потому что Диана улыбнулась, как бы говоря, что всё в порядке. Теперь я знаю, что она хорошо умела изображать улыбку, но это нелегко давалось ей. Она просто улыбалась, чтобы успокоить меня. Она всегда делала всё возможное, чтобы мне было легче. - А что тут поделаешь? Будем ждать. А чтобы не терять время, можем заняться рефератом. Мой ноутбук в твоём распоряжении. Снова. Снова она помогает мне. Я была так поражена этим неожиданным участием, что просто не знала, как реагировать. И я снова оказалась в её комнате. Диана торопливо включила настольную лампу, отчего сразу стало уютно и светло, и сгребла все фотографии, папки и конверты в одну стопку, освобождая место для ноутбука, который принесла со своей кровати. Потом пододвинула к столу ещё один стул, и мы сели рядом. Диана быстро набрала в Гугле мою тему, а мне очень нравилось смотреть, как её пальцы бегают по клавиатуре. И я снова подумала, что было бы очень здорово увидеть, как она фотографирует, а взгляд мой то и дело отвлекался от мерцающего монитора на разбросанные чёрно-белые фото. Время текло спокойно и легко, а короткий пасмурный день превращался в вечер. Но мы не замечали, мы не смотрели на часы, мы снова совсем забыли про Машу. - А вы ещё не решаете задачки по биологии? – спросила Диана, копируя найденный материал по генетике. - Задачки? - Ну да. Помню, как в старших классах мы решали задачки типа: «Какое потомство может быть у рыжего кота с зелёными глазами и у белой кошки с голубыми?». - Нет ещё, такого не решали. Интересно, наверное, узнать что-нибудь подобное. Она усмехнулась. - В нашем классе тогда все парочки стали высчитывать, какими родятся их будущие дети. Я хотела спросить: «А ты тоже считала?», но вовремя опомнилась и сказала: - А в нашем классе, наверное, не стали бы. У нас и парочек-то нет. - Совсем нет? – удивилась Диана и посмотрела на меня. – Но ведь тебе наверняка нравится какой-нибудь мальчик? - Раньше нравился один, - ответила я честно. – Но он оказался полным идиотом. Диана снова засмеялась своим приятным заразительным смехом, и я прыснула вслед за ней. Раньше я никогда не смеялась по этому поводу, потому что в восьмом классе мне действительно очень нравился Коростылев Коля, и было очень грустно, так что я даже плакала, когда случайно встретила его гуляющим с Анькой Спичкиной из параллельного класса. У них обоих были такие глупые лица тогда, а в руках сахарная вата: у него белая, у Аньки – розовая. С тех пор я эту дурацкую вату терпеть не могу. Но сейчас мы так смеялись, что даже слёзы выступили на глазах, и Диана взяла салфетку, чтобы вытереть тушь, и от этого мы ещё сильней засмеялись. И мне уже не было ни больно, ни обидно за тот испорченный солнечный день и сахарную вату. И это тепло. Тогда я ещё не знала, что это её тепло, и мне было просто хорошо. Но если бы Диану можно было охарактеризовать одним словом, я бы, не задумываясь, сказала: теплая. 5 Диана как раз скидывала всё, что нам удалось найти, на мою флешку, когда зазвонил телефон. И ещё до того, как Диана взяла трубку, мы уже знали, что что-то случилось. Да ладно, чего уж там, мы знали об этом ещё с того момента, как столкнулись нос к носу на крыльце. Потому что иногда привычные двери ведут совсем не туда, куда мы думаем. Я ждала Диану в комнате и слышала её тихий, взволнованный голос из зала. Я не разбирала слов, но это и не нужно было – случилось что-то ужасное, и мне нужно встать и пойти к ней. Но я только смотрела на недвижный курсор мыши, который замер на экране рядом с папкой «Реферат по биологии». Холодно. А потом звук её голоса затих, но Диана не возвращалась. И тогда я решила, что никогда не прощу себя, если сейчас же не встану и не пойду к ней. И я пошла. Диана стояла посреди зала с большой чёрной телефонной трубкой в руке. Её пальцы почти разжались, и казалось, что трубка того и гляди упадёт на пол. Сердце колотилось, а в горле было обжигающе сухо, но я сделала над собой усилие и позвала тихонько: - Диана? В её глазах застыл страх. И если страх и мог как-то выглядеть, то именно так. - Что такое? – я сделала робкий шаг ей навстречу. - Маша… - отозвалась она, но не смогла продолжить. - Маша звонила? - Маша… Её сбила машина. Я уже говорила, что мы никогда не поймём, как много значит для нас человек, пока не появится риск потерять его навсегда. Знаете, навсегда – это вообще самое страшное слово, которое только может быть. Я никогда не верила в вечную любовь и все эти клятвы, которые дают возлюбленные друг другу перед алтарём в кино, потому что единственное, что бывает в нашем мире навсегда – это смерть. - Она… - я хотела спросить «жива», но не смогла, да это и не нужно было, потому что бывают моменты, когда люди могут читать мысли друг друга. - Жива, - ответила Диана. – Она в больнице Скорой помощи в тяжёлом состоянии. - Поедем? – мой голос совсем сел. - Да, - прошептала она. И мы поехали. Нет, сначала пошли, потом побежали. На улице стало ещё холоднее, чем пару часов назад, на город опускались тяжёлые туманные сумерки. А ещё стало очень скользко. И я в своих новых сапогах на каблуках, будь они неладны, еле успевала семенить за Дианой, всё боясь поскользнуться и растянуться на дороге. Почему-то никогда я ещё так не боялась упасть и никогда, наверное, не выглядела такой смешной, неловкой и замерзшей. Но один раз, перебегая через дорогу, которую как будто нарочно кто-то залил водой, я всё-таки не удержала равновесие и инстинктивно уцепилась за рукав пальто Дианы. Если бы не этот рукав, я всё-таки грохнулась бы, и наверняка было бы больно плюхнуться прямо на голый лёд. - Осторожнее, - выдохнула она, останавливаясь и помогая мне устоять на ногах. – Сапоги скользкие? Я невнятно угукнула, тяжело дыша и радуясь этой короткой передышке. - Держись за меня, - она слабо улыбнулась. – На моих вездеходах мы мигом добежим до остановки. Я взяла её под руку и сразу почувствовала себя немного увереннее. Но не успели мы сделать и пары шагов, как снова поскользнулись, на этот раз обе и одновременно. И приземлились в ближайший сугроб. Хоть в этом нам повезло. Первое, что я ощутила, был обжигающе холодный снег, в котором утонули мои руки. Снег был везде: на разгорячённой от бега коже, на оголившихся запястьях и в промокших варежках, в волосах и воротнике, на губах. И мы просто сидели вот так в снегу и не двигались. А потом Диана вдруг засмеялась. - Вот и добежали! – воскликнула она. И я тоже засмеялась. И клубы пара слетали с губ и таяли в воздухе. А снежинки застыли на ресницах, но нельзя было их смахнуть, чтобы не размазать тушь. Кожу щипало от мороза, а сердце колотилось. Как же оно колотилось. А мы хохотали так, что из глаз всё-таки потекли слёзы, и про тушь можно было забыть. - У тебя потекло, - сквозь смех прошептала Диана и потянулась вытереть мою размазанную горе-косметику. Её пальцы осторожно коснулись моей кожи, и я закрыла глаза. - Ну вот. Ещё больше размазала, - хохотнула она. Я открыла один глаз и сказала: - У тебя тоже потекло, - и тоже попыталась стереть чёрный подтёк, но получилось только ещё хуже. И мы снова захохотали, теперь уже глядя друг на друга. Мы смеялись и не могли остановиться. Несмотря на то, что было очень страшно, а нервы были подобны натянутым и звенящим струнам, мы смеялись совершенно искренне. Хотя и не должны были. Ведь была Маша, которая лежала в больнице, быть может при смерти. Но Маша опять стала для нас какой-то далёкой, а мы были здесь и мы смеялись. Запретный смех. Наверное, именно тогда это и случилось. 6 Я ведь уже говорила, что очень хорошо помню тот день? Если ещё не говорила, скажу теперь. Я помню всё. Даже косые взгляды пассажиров автобуса, на котором мы ехали в больницу. Ещё бы, видок у нас был тот ещё. Размазанная косметика, мокрая одежда, и взгляд, дикий, жаждущий, впивающийся друг в друга. Да, именно так. Я ещё никогда ни на кого так не смотрела. Обычно ведь в приличном обществе принято отводить глаза и не пялиться на человека, как сладкоежка на бисквитное пирожное. Но видимо в тот день я вошла в дверь, соседнюю от приличного общества и всех его глупых установок. Мы были взволнованы, как говорится, на взводе. Мы всё ещё хотели смеяться, и приходилось постоянно одёргивать себя. Мы… может, мы были немного легкомысленны. И сейчас я иногда думаю, что возможно, за эту легкомысленность мы и были так наказаны. Бог, которого не признавала Диана, и которому так поклонялась Маша, всё-таки наказал нас. За наше счастье, за то что мы смеялись тогда. Но ведь мы были молоды. Мы были так молоды. Мы были ещё в том возрасте, когда бывает просто хорошо, безо всякой причины, когда груз ответственности ещё не сгибает плечи под своей непосильной тяжестью. Но это не значит, что мы были безответственны. Просто молоды. В больнице нас не пустили к Маше. Высокая медсестра с неестественно красными, как будто обкусанными губами, попросила подождать. - Как она? – спросила Диана. - Она… - медсестра отвела взгляд и быстро оглядела длинный больничный коридор, словно ища подсказки. – По всем признакам она в коме. Черепно-мозговая травма была очень тяжёлой. К тому же у неё сломаны обе ноги. - О Боже… - невольно выдохнула я. Диана молчала. - И… каковы шансы, что она придёт в сознание? – спросила она ровным, но каким-то безжизненным голосом. - Боюсь, что пока ничего нельзя сказать наверняка. Я дам знать, когда что-нибудь решится. А пока подождите на кушетке. Холодный голос, холодный коридор. Я вдруг почувствовала, что руки у меня ледяные и дрожат. Но была ещё Диана, которой должно быть в сто раз хуже чем мне, а потому я велела себе успокоиться. - Давай сядем, - прошептала я, когда медсестра ушла. - Да, - отозвалась Диана, бросив рассеянный взгляд на обитую тёмно-синей кожей кушетку у стены. Диана. Она была такой бледной и испуганной, что сердце защемило, и это вытеснило на миг мысли о Маше. И я подумала вдруг: «А что если бы всё случилось наоборот?». Если бы Диана лежала сейчас в больнице с проломленной головой, было бы на лице Маши то же отчаяние, что у её сестры сейчас? Переживала бы Маша за Диану так же сильно, как та переживает за неё? Плакала бы Маша, которая с такой злобой выплёвывала слова ненависти от одного только вида собственной сестры? Странные мысли приходят нам в голову в подобных ситуациях, однако. - Скажи… - прошептала Диана, на секунду закрывая глаза и переводя дыхание. – Скажи, с ней ведь всё будет в порядке? Скажи, пожалуйста. Ну, и что мне оставалось делать? Конечно, я сказала. - С ней всё будет в порядке, вот увидишь. Она обязательно очнётся и снова будет ругаться на тебя. Диана усмехнулась, а на глазах её выступили кристально-чистые капельки слёз. И тогда во мне снова что-то замкнуло. - Я бы этого очень хотела, - сказала Диана с улыбкой, позволяя каплям стекать по щекам. – Я бы действительно дорого заплатила, чтобы только она снова обозвала меня беспутной грязной извращенкой. Я тоже улыбнулась, хоть это и было больно. - Так и будет, обязательно. - Спасибо, - она посмотрела на меня. – Ты чудесная девочка. А вот тут я уже не знала, что сказать. Но она и не ждала моего ответа, и снова отвернувшись, откинула голову назад и прикрыла глаза. Я могла бы возразить, потому что не видела в себе ничего чудесного, скорее только всё самое обычное, серое (ну или, если угодно, чёрно-белое), но когда Диана произнесла это, я впервые готова была поверить, что во мне действительно что-то есть. Может, я и правда была очень доверчивой. - Ты веришь в Бога? – спросила вдруг Диана. - Верю, - ответила я без запинки. – Но немного не так, как Маша. - Тогда ты умеешь молиться. Это хорошо. - Не очень уверена, что умею, - я снова смутилась. – А ты разве не веришь? - Не знаю. Верю наверное. Но, можно сказать, что я на Него в обиде. Бог несправедлив, никогда не замечала? - Ну… - Ладно, не обращай внимания. Это я глупости несу. Просто, говорят, Бог не любит таких, как я. Вот и я не вижу смысла любить такого Бога, - в её голосе действительно была обида, причем долго копившаяся и не находящая выхода. Но мне почему-то казалось, что обида эта направлена была скорее на Машу, чем на Бога. - Знаешь, как бывает во всех этих умных книжках и фильмах, - продолжала она. – Человек неверующий попадает в сложную ситуацию, когда что-то случается с близким ему человеком. Как, например, Левин из «Анны Карениной». Когда рожала его жена, он, не признающий Бога, сразу начал молиться. Вот незадача, никогда бы не подумала, что подобное может случиться со мной, - Диана снова усмехнулась, только на этот раз совсем невесело. – Но я не буду молиться. Поэтому, если ты умеешь выполнять этот мудрый ритуал, выполни его за меня. Пожалуйста. - Я попробую. - Вот и хорошо. И мне показалось на секунду, что я вдруг опустила руку в холодную кромешную тьму. Коснулась этой самой тьмы, и по всему телу сразу побежали мурашки. Эта тьма была в сердце Дианы. Я не испугалась, и мне не стало неприятно. Просто грустно от мысли, что, возможно, эту тьму уже никто не в силах рассеять. Потому что Диана сама этого не хочет. Потому что она никогда не подпустит к себе никого слишком близко. В моём кармане зазвонил мобильник, и когда я достала его, то обнаружила восемь пропущенных звонков от мамы. Это плохо. Очень плохо. Мама была в бешенстве, если не сказать больше, и мне пришлось сразу убавить громкость, чтобы Диана не услышала. - В чем дело? Где ты шляешься так поздно?! Ты уже два часа, как должна была быть дома! И тогда я сказала. Выложила всё как есть, и мама тут же смягчилась и заявила, что сейчас же приедет за мной в больницу. - Что, потеряли тебя? – спросила Диана, когда я убрала телефон обратно в карман. - Да… Мама сейчас приедет. - Ясно. Мои родители тоже скоро должны появиться. - Ты… останешься здесь на ночь? - Скорее всего. Выгоню родителей, а сама останусь. Они у меня нервные, только лишние истерики будут разводить. А я привыкла быть с Машей. Всё-таки с детства с ней нянчилась. - Наверное, ты рано повзрослела, - сказала я, думая совсем о другом. Я думала, если Диана хорошо ладила с Машей в детстве, то как же так получилось, что их отношения испортились? Должен был быть какой-то веский повод. Более веский, чем сексуальная ориентация одной из сестёр. Но, конечно, я ничего такого не спросила. - Может и так, - отозвалась она. – Но сейчас я иногда сомневаюсь, что старше Маши на пять лет. Иногда мне кажется, что это она старше меня, лет на двадцать, а то и больше. - Да, рядом с ней я тоже иногда ощущаю себя совсем ребёнком. Маша такая самостоятельная. - И упрямая, - Диана грустно улыбнулась. - Да, и упрямая, - сказала я. И мы замолчали. Было очень хорошо молчать с ней. А потом пришли её родители. Её и Машины. Увидев их, я сразу подумала, что Маша похожа на отца, а Диана на мать. У неё была очень красивая и молодая мать. Только навалившееся тяжёлое горе омрачало эту красоту. Я поздоровалась, но на меня не обратили внимания. Мать сразу кинулась к Диане с возгласом: - Дочка, как это случилось? Как она? Что говорят врачи? - Я сама мало что знаю, - уклончиво ответила Диана. Видимо, она не любила сообщать плохие новости. Мать всхлипнула и забормотала что-то. Я не слушала. Я вдруг обнаружила, что отец Дианы пристально смотрит на меня. Он был тих и угрюм, почти суров. Мне стало не по себе под этим взглядом, и я поспешила отвернуться, заметив мельком седину на его висках. И сразу стало неловко, как будто я оказалась не в том месте, не в то время. Как будто я была лишней. Но когда Диана посмотрела на меня и слабо улыбнулась, я не могла не улыбнуться в ответ, и чувство ненужности и отчуждённости сразу исчезло. - Твоя подруга? – спросила её мама. Похоже, она наконец-то меня заметила. Диана, видимо, на какой-то миг растерялась от этого вопроса. Действительно. Какая я ей подруга? - Это Аня, - сказала она наконец с той особой мягкой интонацией, с которой всегда произносила моё имя. – Подруга Маши. Они учатся в одном классе. Подруга Маши. Вот кто я для неё. Сейчас я иногда думаю, что мы до конца так и остались друг для друга «Машиной подругой» и «Машиной сестрой». А потом пришла и моя мама. И я даже немного обрадовалась. Нельзя сказать, что мне не понравились родители Маши и Дианы, но их присутствие почему-то вызывало неловкое гнетущее ощущение. Как будто они знали обо мне что-то ужасное, но молчали. И я знала, что они знают. Родители вежливо поздоровались с моей мамой, немного поговорили о случившемся, как умеют говорить только взрослые, встретившиеся в первый раз. Диана всё молчала, и уже даже не смотрела на меня. Она казалась очень уставшей. Я бы сказала, смертельно уставшей. И я подумала тогда, что этой ночью попробую помолиться не только за Машу, но и за неё. Только когда мама позвала меня домой, Диана подняла голову. Я встретилась с ней взглядом и сказала: - Я ещё завтра приду. Обязательно приду. - Буду рада, - ответила она. – Значит, встретимся здесь. - Да… Ну, пока. - Пока. Она всегда говорила просто «пока». И больше ничего.