Черно-белое кино

1 Иногда я думаю, что, наверное, у всех нас было своё дерево. Под кроной которого мы сидели когда-то и говорили о важных вещах или о не менее важных глупостях. И на днях, сидя в аудитории и дожидаясь, когда вернутся с перерыва мои студенты, я смотрела в окно на желтеющие листья тополей, чьи ветви почти касались оконных стёкол. И я вспоминала то, своё дерево. Оно осталось где-то в прошлом вместе с душной весной моего восьмого класса. Дерево росло в школьном дворе, и когда уроки проходили в восточном крыле, мы точно также могли видеть его из своих окон. И на большой перемене или после занятий мы часто отдыхали в тени этого дерева вместе с Машей и Леной. Нас было трое, и у нас не было никаких забот, кроме домашних заданий или мальчиков из параллельного класса. Ну, по крайней мере, у нас с Леной точно. А что заботило Машу, мы не знали или, скорее всего, не хотели знать. Просто люди не всегда готовы проникнуть во внутренний мир другого человека. Тогда мы лишь обсуждали прошедший день, учительницу алгебры, которая несправедливо отнеслась к Маше, новые туфли Лены и планы на летние каникулы. Иногда мы смеялись, иногда делались серьёзными и просто молча смотрели на плывущие по ясному небу облака. И, конечно, тогда мы даже не задумывались о том, кто из нас уйдёт первым. Но проходит лето, и наступает осень, и опадают листья, и люди, которые были вчера так близко и сидели с тобой плечом к плечу, сегодня уходят. Кто-то раньше, кто-то позже. А под тем деревом сидят сейчас другие дети, другие судьбы, и, быть может, они тоже думают о своём будущем, как и мы когда-то. Кто-то ушёл навсегда, как Маша, кто-то остался, но просто исчез из моей жизни, как Лена, и, возможно, единственное, что объединяло нас – это тёплый весенний день в тени огромного дерева. Просто разные дороги. Недавно мы с Дианой забрели в тот район, где была моя школа. И я снова увидела это дерево. Но сначала я даже не узнала его. Почему-то оно уже не казалось мне таким огромным, как раньше. Когда перемена закончилась, и вернулись студенты, я очень обрадовалась, отвернулась от окна и снова начала говорить о своей любимой физике и писать на доске формулы, радуясь даже скучающим физиономиям студентов. Всё это помогало мне забывать. И часто я радовалась, что преподаю в университете, а не в школах, как многие мои однокурсники. Здесь просто было меньше напоминаний о том времени. А когда до конца пары оставалось около десяти минут, в аудиторию постучали три раза, и в двери показалось улыбающееся лицо Дианы. Я смутилась и пошла к ней, а мои скучающие слушатели оживились и зашептались. - Привет! – Диана уже стояла на пороге и с любопытством поглядывала на студентов. - Ты чего? – спросила я шёпотом. - Чего-чего, встретить тебя пришла! Раз уж такое несчастье, и ты работаешь в субботу, я решила не сидеть дома, задрав ноги, а прийти за тобой, - она улыбалась вызывающей и заманивающей улыбкой. И я подумала, как же это здорово, что она пришла. Именно сегодня, именно сейчас. Как здорово. - Ещё десять минут! – шикнула я. - Всего лишь десять минут. Отпускай их и пошли, - Диана помахала студентам. – Привет, дети! Вы не против, если я украду вашу учительницу? По аудитории прокатился довольный хохот. «Дети», которые в большинстве своём были здоровенными бугаями, очень любили Диану, которая частенько наведывалась за мной, если только у неё появлялось свободное время. Её знали и пропускали даже самые вредные охранники, не устояв перед её обаянием. И, чёрт возьми, иногда это жутко злило меня. - Не против! – заорали студенты с улыбками до ушей. - Ну, тогда я вас отпускаю! – торжественно объявила Диана, и студенты снова засмеялись, начав собирать вещи. Мне оставалось только вздохнуть. - Подожди меня внизу, - сказала я. – Я буду через минутку. - Хорошо, - Диана подмигнула мне и исчезла. Спускаясь в холл, я улыбалась. Диана о чём-то болтала со старенькой вахтёршей Галиной Евгеньевной. А я вдруг подумала: «А что было бы, если бы все они знали, что мы живём вместе не как подруги?». Шептались бы? Смеялись? Осуждали за спиной или просто отвернулись от нас? Иногда я боюсь. И часто раздражаюсь, если Диана за мной приходит. И часто ненавижу себя за это. Мы вышли на улицу, и я с наслаждением вдохнула вечерний холодный воздух. В голове вдруг стало совсем пусто, и я подумала, что устала. - Если ты будешь всё время отпускать моих студентов, они перестанут уважать меня, - сказала я, когда мы спустились с крыльца и свернули к воротам. Ветер подул в лицо, и на секунду я закрыла глаза. - Да брось. Они тебя любят. Ты молодая и красивая, - отозвалась Диана беззаботным тоном. Я давно не слышала её такой. - Неправда. Я зануда, - сказала я. - Что есть, то есть! Диана ухмыльнулась, и я пихнула её локтем. - Прогуляемся? – предложила она вдруг. – Мы давно не гуляли. И не знаю, почему, но это нехитрое предложение очень обрадовало меня. - Давай, - согласилась я. – Только не долго, а то у меня ноги устали от каблуков. Диана покосилась на мои ноги и вздохнула. - Если честно, я не очень люблю, когда ты на каблуках. - Почему же? – удивилась я. - Потому что ты меня выше, - ответила она, смутившись. - А ты надень старые сапоги на каблуках и тоже будешь выше. - Нет. Не хочу. Я подумала, что за то время, пока мы с Дианой были вместе, она прошла заметную трансформацию. Разумеется, не сколько внешне, сколько внутренне. Первый год она по инерции жила по программе, заложенной Викой, но после Машиной смерти что-то в этой программе дало трещину. Всякий человек ищет себя на протяжении жизни. И Диана тоже начала искать. Не знаю, насколько у неё это получилось, но, по крайней мере, она задумалась над тем, чего хочет на самом деле. Мы выясняли всё это вместе. И я тоже была первооткрывателем. И мы много чего открыли, включая и то, например, что Диана не любит носить сапоги и туфли на каблуках. - Фотку? – спросила Диана, когда мы дошли до набережной и остановились на мосту. Я смотрела вниз на чёрную воду, по поверхности которой изредка пробегала мелкая рябь. - Вместе? – спросила я. - Давай сначала я тебя, а потом вместе. И мне было холодно, ветер трепал волосы, а подошвы противно ныли, но я всё равно улыбалась, когда Диана присела на корточки, чтобы сфотографировать меня. И Диана тоже улыбалась, прищурив один глаз. И мне вдруг стало спокойно и светло. А потом мы попросили проходящую мимо пару снять нас вместе. И получилась очень хорошая фотография, которую мы решили повесить дома в рамочке. Да. Это наше настоящее. Но ведь однажды и эти фотографии, которые мы сейчас делаем на прогулке, на мосту, под деревом в парке, тоже станут памятью. Просто памятью. И возможно, когда-нибудь я буду вспоминать и это время тоже. И буду говорить, что была тогда счастлива. Разные судьбы, одна дорога. И когда мы уже подходили к дому, я вдруг схватила Диану за руку и остановила. Она удивлённо вскинула брови. - Ди… Скажи, ты счастлива? – спросила я. - Счастлива ли я? Вот прямо сейчас? - И сейчас, и вообще… Счастлива ли ты? – спрашивала я почти с ужасом. - Ну… Смотри сама, - она улыбалась. – Сейчас мы зайдём в дом, и там будет тепло. И мы засунем руки под горячую воду и будем смеяться. А потом приготовим что-нибудь вкусненькое на ужин. А ещё у нас есть вино, и завтра воскресенье. Поэтому да, сейчас я счастлива. И так каждый день. Случается что-нибудь приятное, например простое sms от тебя, чтобы по дороге домой я забежала в ларёк и купила пару апельсинов. И я счастлива. Каждый день. - Ди! – воскликнула я и кинулась ей на шею, крепко обнимая и вдыхая такой родной запах её волос. - Да что с тобой? – смеялась она, обнимая меня одной рукой. - Ты так здорово это сказала! И я тоже так счастлива теперь! - Вот и отлично. Мы счастливые. А ещё голодные… - Да… - смеялась я сквозь слёзы. – Сейчас пойдём. Что приготовить? - Что угодно, только не рыбу в духовке. А то в прошлый раз от неё остались одни угольки… - Хорошо. Тогда, может, лазанью и блинчики? Хочешь? - Хочу. Даже очень. Ты меня уже раздразнила. - Ну, тогда пойдём, - улыбнулась я. - Пойдём, - она быстро поцеловала меня в щёку. И мы пошли домой. 2 Маша так и не дожила до весны, как она хотела. Не дожила даже до своего шестнадцатилетия. Она умерла 4 ноября. Мне до сих пор тяжело вспоминать то время, и до сих пор мы с Дианой никогда не говорим об этом. Однако Маша всё равно появляется в наших разговорах, в наших снах и мыслях. Она умерла, так и не приходя в сознание, и когда врач сообщила об этом, Машина мама упала в обморок, а отец тихо заплакал. Не плакала только Диана, и это пугало меня. После той истерики в ванной она не плакала больше ни разу, словно утратила вдруг эту способность, словно окаменела. Я была с ней всё время, почти не отходила. Я потеряла подругу, но вся моя боль, неверие, шок были несравнимы с тем, что испытывали Диана и её родители. Я помогала им как только могла, и с похоронами, и с поминками, загоняя свою боль как можно дальше, не позволяя ей пускать корни и мучить меня ночами. Потому что ночами со мной рядом мучилась Диана, и мне нужно было найти силы и найти слова для неё. Мне было всего шестнадцать, когда я осознала вдруг, что близкие люди умирают, и что это случается навсегда. А Диане был всего двадцать один. И тогда я поняла, что в этой жизни нет ничего страшнее, чем погребальный венок, на чёрной ленте которого написано: «Любимой дочке от мамы, папы и сестры». И я смотрела на этот венок у изголовья гроба, и мне казалось, что я смотрю в глаза самой смерти. Холодной и безразличной к страданиям живых. А рядом был венок поменьше от одноклассников. На похороны пришёл не весь наш класс, и не все учителя, и не все те, кто пришёл, плакали. Была и Лена. Я стояла рядом с Дианой и держала её за руку, когда она подошла. И мы немного «поговорили» впервые за долгое время. - Я не могу поверить, - шептала Лена. - Да, - ответила я. - Мне так жаль. Так жаль… - Да, - снова сказала я. И на этом наш разговор закончился. Мне хотелось тогда кричать ей в лицо: «Да ни хрена тебе не жаль! Ты даже в больницу к ней не приходила! Даже не могла позвонить и спросить, жива ли она! И не надо изображать, что тебе жаль! Тебе же плевать, и всегда было плевать на всех, кроме себя!». Конечно, я ничего такого не сказала. Просто с того дня Лена окончательно перестала существовать для меня. А после похорон началась бесконечная полоса серых однообразных дней, наполненных ночными кошмарами Дианы и подготовкой к поминкам, уборкой и очередной готовкой. Это было время, когда Диана начала бояться спать одна. И не только. Она боялась всего. Темноты, оставаться дома в одиночестве, шорохов, громких и резких звуков, зеркал и всех отражающих поверхностей. Мои родители разрешали ей ночевать у меня, и мы спали в моей комнате в одной кровати, хоть и было немного тесно. Мама предлагала разложить для Дианы кресло, но, видя её перепуганный, отчаянный взгляд, я говорила, что нам и так неплохо. Мама только пожимала плечами. Она жалела Диану, хоть и не могла понять всю глубину её боли, потому что за всю жизнь моя мама никогда не теряла близких людей. Мы спали при свете настольной лампы, которую я поворачивала к стене, чтобы не светила слишком ярко. Диана сворачивалась клубочком и обнимала мою руку, а я рассказывала ей что-нибудь до тех пор, пока она не засыпала. Диана боялась тишины и просила меня всё время говорить. И я несла совершенную околесицу, которая только приходила на ум, про своё детство, поездку на море, про то, как меня ужалила медуза, про запах солёной воды и тёплый песок под ногами, про рассветы и закаты, про весну и зиму, про книги и музыку. Однажды мне показалось, что она уже уснула, и я замолчала. Тогда я жутко не высыпалась, потому что бывали дни, когда мы не спали до самого рассвета. Я очень уставала. А Диана наоборот. Казалось, она могла не спать вообще. Я уже проваливалась в спасительное забытьё, когда приоткрыла вдруг глаза и заметила нависшую над собой тёмную фигуру. Вздрогнув, я сразу проснулась и обнаружила, что Диана сидит на кровати, подобрав под себя ноги, и дрожит так, словно в комнате минусовая температура. - Что такое? – я поднялась и положила руку ей на плечо. Диана молчала и продолжала дрожать. Я испугалась. - Тебе плохо? – я крепко обняла её за плечи, в надежде унять эту ужасную дрожь. - Я всё время вижу её лицо, - сказала Диана, сглотнув. – Я закрываю глаза и вижу, какой она лежала в гробу. Мурашки ледяного страха пробежали у меня по спине. - Я… подумала, может, если я не буду закрывать глаза, я не буду видеть её, - шептала Диана сбивчиво. - Так нельзя! Ты же свалишься от усталости! – воскликнула я, чуть не плача от своей беспомощности. – Ну, давай, ложись! - Нет! Нет… - она стала отмахиваться от меня и забилась к стене. И так просидела до самого утра. Сама я окончательно выбилась из сил и была уже на грани истерики. Утром после той ночи Диана пожаловалась на боль в сердце. Я запретила ей пить кофе, но понимала, что мои запреты ничего не значат для неё. Диана всегда думала, что сама лучше знает, что ей нужно, и никого не слушала. Тогда же у неё начали дрожать руки, как у паралитика. Я всё пыталась уложить её отдохнуть, но она кричала, что боится спать, кричала, чтобы я оставила её в покое. Мы начали ругаться. И однажды Диана просто схватила свои вещи, покидала их в сумку и ушла. Я не стала останавливать её, не пыталась позвонить, чтобы помириться, и вообще уже ничего не хотела делать. Ну, разве что спать. Я устала с ней бороться. Три дня от Дианы не было никаких вестей, и на четвёртый день я начала волноваться, плюнула на свою гордость, которая в данной ситуации была совершенно неуместна, и позвонила, решив сама сделать первый шаг к примирению. Диана не отвечала, и вечером я собралась с силами и приехала к ней домой. Я злилась, я не понимала, что Диана о себе возомнила, в конце концов! Тогда же я начала понимать, что Диана тоже эгоистка, как и многие. Я считала раньше, что она из тех, кто больше думает о других, ведь она так заботилась обо мне. И я уже готова была поверить, что заботилась она в каких-то своих, корыстных целях. Я запуталась. Дверь мне открыл отец Дианы. Я так и замерла с поднятой рукой и сразу забыла, зачем пришла. Под его тяжёлым, испытующим взглядом я не могла даже дышать. - Проходи, - сказал Виктор Николаевич, уступая мне дорогу. Я переступила через порог, остановилась. Было очень тихо. И холодно. Отец Дианы закрыл за мной дверь. - Я ждал тебя, - сказал он. - Меня? – я опешила. - Да. Перед уходом Лариса сказала, что ты можешь прийти и велела мне сидеть дома. Она была права. Я ничего не понимала. Откуда мама Дианы знала, что я приду? Что происходит? Тугой комок страха свернулся в животе. Я слышала, как на кухне равномерно тикают часы. - Где Диана? – задала я, наконец, главный вопрос. Виктор Николаевич вздохнул. - Может, выпьешь чаю? – спросил он. Но я не хотела чаю. - Где Диана?! – повторила я громче. - Она в больнице, Аня. - Что… В больнице? – я прислонилась к стене, потому что поняла вдруг, что не могу стоять. - Не бойся. Ничего серьёзного, - сказал он и стал сразу каким-то уставшим. – Но она здорово напугала нас. - Но что случилось?! - Может, всё-таки присядешь? – он указал на кухонную табуретку. – Можешь не разуваться, если не хочешь… Теперь я уже была не против посидеть, сняла сапожки и со вздохом прошла на кухню. Мне показалось тогда, что я постарела лет на пятьдесят. Виктор Николаевич сел напротив меня, на всякий случай ещё раз предложил чай, а когда я отказалась, проговорил: - Вчера она упала в обморок. Мы вызвали скорую, и врачи забрали её. Они сказали, что это нервное истощение. У Дианы сильное нервное перенапряжение, и сейчас ей нужно как можно больше отдыхать. Она будет принимать лекарства, и скоро всё пройдёт. Я слушала его, широко раскрыв глаза. Конечно, я понимала, что Диана на грани нервного срыва, но даже не думала, что всё настолько серьёзно. - Я поеду к ней, - заявила я. – Прямо сейчас… - Подожди, - оборвал он меня спокойно, и я подумала, что сейчас он скажет самое главное. - Диана просила передать, что никого не хочет видеть и просила никого к себе не пускать. И я поняла, что под этим «никого» Диана подразумевала в первую очередь меня. И я не заплакала в тот момент только потому, что рядом сидел взрослый и суровый мужчина, который как будто что-то знал обо мне, и которому я не хотела показывать свои слёзы. - Но, если хочешь, я всё равно отвезу тебя к ней, - продолжал он. – Несмотря на её слова, я думаю, с тобой ей будет лучше, чем одной. Она очень дорожит тобой, Аня. Постарайся понять её и потерпи. И эти слова настолько потрясли меня, что я смогла только кивнуть с открытым ртом. Если раньше я только боялась этого человека, то теперь прониклась к нему неожиданным уважением. И мы поехали. Виктор Николаевич не только подбросил меня до больницы, но и остановился по дороге у цветочного ларька, предложив мне деньги на розы. Я поблагодарила его, удивившись про себя этому предложению, и сказала, что деньги у меня есть. Вообще-то, денег у меня было не так уж и много, а потому я купила всего одну красную розу, завернутую в прозрачную фольгу с серебристой каймой. И подумала вдруг с какой-то пронзительной пустотой в голове, что так и не решила, что буду говорить. Холодный ветер подул в лицо, а лепестки розы затрепетали. 3 Отец Дианы проводил меня до самых дверей палаты, а потом ушёл, сказав, что вечером всё равно ещё приедет с женой. Я стояла и сжимала розу дрожащими руками, сминая фольгу и слушая стихающие тяжёлые шаги Виктора Николаевича по коридору. А потом я решилась. Диана сидела на кровати в своём голубом свитере со снежинками и без всякого интереса листала толстую книгу с обтрёпанными жёлтыми страницами. В палате было холодно. Увидев меня, она уронила книгу на колени. Страницы замялись. Сама Диана была бледной, испуганной, больной. Далёкой и чужой. «Да что же ты с собой делаешь? Что ты с нами делаешь?», - хотела спросить я, но сдержалась. - Это тебе, - сказала я, положив розу на постель рядом с ней. Диана смотрела на цветок какое-то время, а потом просто опустила голову, словно желая спрятаться от моего взгляда. Она продолжала мучительное молчание. - Почему ты не отвечала на мои звонки? – спросила я, чувствуя лишь подступавшее раздражение. - Просто хотела побыть одна, - ответила Диана тихим хриплым голосом. - Хорошенькое же ты выбрала для этого местечко! - Тебе отец сказал? Я растерялась, не зная, можно ли выдавать Виктора Николаевича. Но Диана, казалось, и не ждала моего ответа. - Аня… - она вздохнула. – Тебе не стоило приходить. - Но почему?! – спросила я с нескрываемым отчаянием и показалась вдруг сама себе невероятно жалкой. До смерти напуганной. Напуганной её холодностью и безразличием. В тот момент мне казалось, что всё у нас прямо здесь и закончится. - Пожалуйста, уходи, - сказала Диана. Я смотрела на её дрожащие руки и изредка вздрагивающие плечи. - Ты не хочешь даже просто поговорить? – я ненавидела свой вдруг севший голос, но не могла заставить себя говорить твёрдо и с достоинством, как хотела. - Лучше уйди, - сказала Диана, повысив тон. Да что же это? Губы мои дрожали. Совсем как у маленького ребёнка, думала я, продолжая люто ненавидеть свою слабость. Но я была уверена, что если продолжу, Диана сорвётся на крик. А я сразу начинала плакать, когда она кричала на меня. Какая же я глупая, жалкая. Просто дура. Нет. Наши миры так и не стали друг другу ближе, как я посмела когда-то надеяться. И сейчас, она возможно ещё дальше от меня, чем была в начале. Я смотрю на неё и не понимаю, просто не понимаю, что творится в её голове. Неужели мы ошиблись? Неужели я ошиблась? Я вышла из палаты, спустилась на негнущихся ногах на нижний этаж, села на кушетку и заплакала. Я плакала долго, горько, сильно. Хорошо, что в больницах никто не обращает на это внимание, потому что там положено плакать. Впервые я плакала не только от обиды и боли, но и от злости, от раздражения, от глухой отвратительной ненависти к себе, неспособной понять. Почему она так со мной? Ну что я сделала? Я старалась как могла, из последних сил поддерживая её, оберегая, любя. А в ответ получаю холодное «уйди». Так неужели всё это зря? Все наши прогулки, объятия, шёпот, признания, её лукавые игривые улыбки, её подарки, и все наши мечты и даже секс. Для неё это ничего не значило? И в который раз я вспоминала страшные Машины слова, убивающие во мне последние, крохотные ростки хрупкой надежды. В который раз я вспоминала Машу, рисующую передо мной образ легкомысленной и эгоистичной Дианы, которая бросала так же легко, как и привязывала к себе. И прокрутив всё это в голове, я вдруг перестала плакать. Я встала и поехала домой, умылась, выпила крепкого чая, закрылась в своей комнате и села за стол. Я сидела так очень долго, и то решение, к которому я пришла, стоило мне нечеловеческих усилий. Передо мной снова был выбор, чёткий и ясно разграниченный. Легче всего было поверить Маше, и мне хотелось этого. Я могла бы принять это, принять её слова, смириться, что она была права, а я оказалась наивной девочкой, не понимающей, в какое болото сунулась. Я могла бы бросить всё, отпустить Диану, со всеми её страхами, со всеми её комплексами и бзиками, которые мне не под силу было не то что излечить, но и просто понять. Я знала, что переживу это. И какая-то часть меня отчаянно хотела этого, хотела дышать свободно и не хотела больше этих глупых слёз. Но была и другая часть, другая дверь. Просто была Диана, которую я любила. Была Диана, которой я верила, которая прижимала меня к себе и в исступлении всё просила повторять, что я никогда не брошу её. Была Диана, которая лишь один раз, но всё же сказала обжигающим кожу шёпотом, что любит меня. Была Диана, которая укрывала засыпающую меня одеялом и смотрела на меня с дрожащими на ресницах слезами. Диана, мятущаяся между своим чувством ко мне и страхом испортить мне жизнь. Странная, так и не понятая мной Диана, такая сильная и такая слабая, далёкая и близкая, моя любимая. Любимая. - Я обещала, что никогда не брошу тебя, - сказала я в гулкую пустоту комнаты. А на следующее утро я отправила Диане в больницу букет кроваво-красных роз. Я решила. 4 Прошла неделя. Я больше не плакала, не звонила. Я просто посылала ей цветы. А когда закончились деньги (увы, мои карманные средства были не безграничны), я взяла себя в руки и снова поехала к ней. Мне казалось, что я всё сделала правильно. Во всяком случае, сделала всё от меня зависящее. А потому мне было как-то ненормально спокойно. Ничто не тяготило меня, когда я шла по пустынной аллее, решив пешком прогуляться до больницы. Ничто не дёргало, не тянуло сердце, не ныло в груди. И даже нескончаемая боль после Машиной смерти как будто немного отпустила. Я подняла голову к небу и подумала вдруг, что есть где-то Бог, который предоставляет человеку право выбора. И я подумала, что это хорошо и это правильно. Что так всё и должно быть. Я просто почувствовала себя взрослее. В её палате пахло моими розами. Нежный и лёгкий, едва уловимый аромат. Два букета стояли на прикроватной тумбочке, а один, уже начавший вянуть, – на полу. Диана снова сидела со своей толстой книгой (и, похоже, так нисколько и не продвинулась в прочтении), и мне показалось, что сегодня она выглядит лучше. Как будто она тоже отчего-то успокоилась. Она увидела меня, и на щеках её проступил розоватый румянец какого-то виноватого смущения. - Привет, - сказала я, подходя ближе и останавливаясь перед её кроватью. - Привет, - сказала Диана и закрыла книгу, загнув уголок страницы. Позднее я ещё много раз буду ругать её за эту дурацкую привычку. - Как ты тут? - Лучше. Немного, - она быстро подняла на меня взгляд, тут же опустила и добавила: - Спасибо. Розы очень красивые. Я присела на край кровати, и кажется, Диана не была против. - Рада, что понравились, - сказала я, не сводя с неё глаз. - Извини, - Диана вздохнула. – За то, что накричала тогда на тебя, за то, что не отвечала на звонки. Сейчас меня регулярно кормят таблетками, и я уже не такая буйная, - она усмехнулась, и столько скрытой боли было в этой усмешке, что я вдруг сразу всё поняла. Просто, как вспышка. Я поняла её. - Здесь нет твоей вины, - сказала я. - Что? – Диана снова подняла на меня свой испуганный взгляд. - Здесь нет твоей вины, - повторила я твёрдо, точно так же, как когда-то мне говорила Диана. – Ты ни в чём не виновата. Ты не виновата в Машиной смерти. - Что ты… - Диана хотела перебить меня, но голос её ослабел и дрогнул. Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза, и в глазах этих была адова бездна вины и греха, на который Диана себя сознательно обрекала. - Ты не сделала ничего плохого, - продолжала я. – Мы не сделали ничего плохого. Мы ни в чём не согрешили. - Но мы же… - Диана снова сделала слабую попытку возразить, но я не позволила ей. Я коснулась её руки, сжала её. - Я люблю тебя, разве это грех? – прошептала я. - Но мы же… Пока моя сестра умирала, мы… - Это нормально. Ничего плохого в этом нет. Мы ведь просто любили, - говорила я. Никогда бы не могла подумать, что однажды мне придётся убеждать Диану в этом. Как же глубоко вросло это в неё. Как тяжело. - Нет… это было неправильно, - Диана вдруг всхлипнула, вздрогнула всем телом. – Маша говорила, что это страшный грех… Говорила, что Бог никогда не простит меня. Она никогда не простит меня… И она заплакала. Снова рвала мне сердце. - Иди сюда… Иди сюда, милая, - я привлекла её к себе, крепко обнимая. Диана вцепилась в меня и плакала навзрыд, а я думала, что прямо сейчас и здесь уж точно умру. Что больше не выдержать мне этого. Но я выдержала. - Ты ни в чём не виновата, милая, - шептала я. – Бог не наказывает тебя. Бог вообще не наказывает. Он любит. И Маша тебя любила… Она очень любила тебя, просто никогда не показывала этого. Она никому не показывала себя настоящую, но она любила тебя больше всех на свете, я это точно знаю… - Правда? – она судорожно вдохнула, подавляя тяжёлое рыдание. - Конечно правда. - И я правда ни в чём не виновата? - Правда. Ты ни в чём не виновата. Да ты и сама это знаешь. Сердцем ты знаешь. - Аня… Я правда люблю тебя… - Я знаю. Знаю. И я люблю. И ничего плохого в этом нет. - Да… Да, я знаю… Всегда знала, что нет. Но… Но как же хорошо, что ты мне сказала это. - И ты веришь мне? - Верю. И всегда верила. - И ты веришь даже, что я никогда не брошу тебя? Никогда не предам? - Теперь верю… Теперь точно, - она всхлипнула, успокаиваясь. - Всё ясно. Значит, тебе просто надо дарить больше цветов. Она усмехнулась, и я тоже заулыбалась, впервые за долгое время. - Они замечательные. Спасибо, милая. Твои розы меня спасали всё это время. - Я рада, - прошептала я, и тоненькая слезинка вдруг скатилась по моей щеке и исчезла где-то в волосах Дианы. – Но теперь пришла я, и буду сама тебя спасать. И если потребуется, я залезу даже в твои сны и разгоню всех монстров, что пугают тебя. И Диана смеялась, продолжая плакать. И я смеялась и тоже плакала. И, наверное, мы были немного похожи на сумасшедших в тот момент. Но в тот момент наши миры, наконец, пересеклись и сплелись воедино. Я просто чувствовала её. А через пару дней Диану выписали из больницы.