Два монолога о любви и ненависти

Рейстлин: Я помню первой встречи слово, Что душу, словно жало, обожгло. К нему я оказался неготовым И думал только: «Повтори ещё!» Я помню ужас вместе с восхищеньем, Бурленье общей магии в крови. Мы многое вдвоём познать смогли. И ты смотрел, ужель без отвращенья? И я почти просил: «Ещё смотри!» Пусть и могучи, боги ж всё ж ревнивы. Зависимость возможна лишь от них. А если обладатель божьей силы В себе самом зависимость постиг? Сливалась слабость вместе с отвращеньем. Себя я ненавидел как никто. Великой силы злое воплощенье, И до короны Бездны лишь мгновенье. И я. Готовый позабыть про всё. Мой ученик. На редкость непослушный. Ты был так слеп, и это хуже яда. Сносил все лживые мои тирады. Тебе бы и «спасибо» как награда. Но твой шалафи должен быть бездушным. Я, слабость вырывающий любую, В бреду своём желал тебе кончины. И силился я всё познать причину, Что сам в себе не нахожу я силы, И растерять последнее рискую. А ты был глух и слеп, такой красивый… Не проклятый, как грешный мир вокруг. Короткое касанье живых рук, Нетленная улыбка алых губ. Я замирал, отчаявшись… «Любимый?» … Куда больнее может быть проклятье? Гори, гори, как рядом я горю! Кому сейчас больнее, угадаешь? Ты истинной причины не узнаешь. А я тебе ничем не подскажу. Теперь мой сон спокоен, как и прежде. И завтра ждёт обычный серый мир. Я ненависть навечно поселил, Привычно растоптав в себе надежду. И утром ты пришёл с гримасой боли. Я встретить приготовился твой взгляд. Я гнев и страх увидеть был бы рад! Ты предо мной, и… снова я безволен. Всё также смотришь, как и день назад. Даламар: Носящий сотни масок так умело, Привыкший выживать везде и всюду, Тебя готов был убеждать я смело, Что предан Мастеру душой и телом, Что слушаться тебя, не глядя, буду. Но речь моя растаяла, как иней, Как тает ложь любая близь тебя, Меня к тебе вела сама Судьба, В мгновенье превратившая в раба. Я мог с моим шалафи быть отныне. Как многого не видят равнодушно Завистники, предатели, глупцы! Мне говорили, что с тобою душно, Что служишь злу ты рьяно и послушно, Что знать могли Конклава подлецы? Шагали по мирам, как по дорогам. Сражались вместе, силу познавали. И с временем порою мы играли. Уже тогда в тебе я видел бога. Мне б восхищаться молча, не касаясь. Но как мне быть, когда так беззащитно Ты вечерами в кресле засыпаешь, Иль новое читаешь, улыбаясь, Уверенный, что мне тебя невидно? В тебе лишь я увидел человека. Его, не бога, страстно полюбил. Пусть знал, что мне здесь не достичь успеха, Но просто рядом я с шалафи был. И тут я понял, что мне отвечают. По взгляду ль, фразе или ощущенью? Воистину безумное мгновенье. И что за бог дал то благословенье? Нет, не Такхизис, это точно знаю. Что стали мне жестокие упрёки, Когда увидел пламя я за льдом. Меня так часто прогонял ты вон И прятался отчаянно за злом. Я уходил. Уже не одинокий. … Ты прожигал не тело и не душу. Ты говорил: предатель, пёс Конклава. Что наказанье? Это даже мало. А я смотрел, тебя не в силах слушать. Я буду рядом, буду, как и прежде. Пусть без надежды, но не без любви. Ищи свои ответы даже в Бездне, Но на меня хоть иногда смотри.