Революция

Три. Два. Один. Вызвать абонента «Полечка». Первый гудок. Второй. Третий. «Черт возьми, какой же я идиот» — промелькнуло в его голове, рука дернулась, было, от уха, но он успел вовремя напомнить себе, что уже поздно что-либо предпринимать: либо ее телефон на беззвучке, либо уже звонит на всю квартиру; либо она невинно спит, не подозревая, что гаджет светится, информируя о входящем вызове, либо проснулась и ненавидит его; либо отключила звук и перевернула айфон экраном вниз, либо спешит выйти из комнаты, чтобы ответить. Вот как думаете, какой из вариантов наиболее вероятен? (Уточнение: на часах — 3:14) Он бы не ответил. Она, собственно говоря, тоже не собирается поднимать трубку. Дима уже хочет отключиться, как тихое, сонное и раздраженное «алло» заставляет все у него внутри сжаться в комок. Воздух застревает в его бронхах. Он не в состоянии говорить. — Ты позвонил в три ночи, чтобы помолчать? — шипит Поля недовольно, а Дима буквально видит ее нахмуренные брови. — Поль… привет, — после нескольких долгих секунд выдавливает он. — Ну? И это «ну» словно обрезает все ниточки, которые невидимо связывают их. Красные ниточки. Да, те самые, что не рвутся, а лишь растягиваются и путаются. Это глупо, но он все еще в это верит, как и верит в то, что не может одно глупое «ну» испортить его планы, поэтому собирает все звуки, которые остались в его гортани и выдавливает их наружу в виде слова «выходи». — Что? — Поля расслышала, но переспрашивает. Она всегда так делает, когда ей что-то не нравится в разговоре. И он это знает. — Выходи, говорю, — повторяет Дима. — Оденься тепло только. — Ты дурак? — в голосе все еще присутствуют нотки недовольства, но они уже затмеваются на фоне мимолетно появившегося любопытства. — Я — нет, — спокойно отвечает мужчина. — А ты спускайся. Я жду. — Сейчас, — бросает девушка и кладет трубку. Тааак, ну вот, кажется, сейчас он увидит Полю. Внезапно он чувствует прилив тревоги. Ему не страшно увидеть ее. Ему страшно увидеть другого человека в ее обличье. Вот, знаете, кажется — всёёё, ты знаешь человека на сто процентов, со всех сторон и аспектов, включая самые мелкие детали. Так было и у них. Он, например, знает, что Полины волосы всегда пахнут немного горчащим «Лореаль», кожа — банановым «Дольче милк», а губы имеют вкус вишневого «Кармекса». Знает, что в ее сумке всегда можно найти упаковку мятного «Файва», спиральную резинку для волос и флакончик духов «Лави ист бель». Знает, что она не живет без кружки кофе с утра, без яблока на перекус и без стакана молока с корицей перед сном. Знает, что девушка обожает красный — красную МАКовскую помаду, красные лак на ногтях, красные «лодочки» от Джими Чу. Знает, что она боится темноты и мышей. Знает, что она засыпает под Земфиру, а по утрам просыпается только после пятого будильника. Знает, что она не верит в Бога, но когда приспичит — молится, чтобы всё наладилось. Знает, что она терпеть не может пьяных, но нередко выпивает сама. Знает, что она любит дождь. Знает, что она ненавидит шапки. Знает, что она в два счета заблудится в метро. Знает, что она не курит ничего, кроме «Парламента». Знает, знает, знает, знает!.. Поль, он всё. прекрасно. знает. Стоп. Маленькое уточнение: знал. Дима быстро считает, сколько времени прошло с их последней встречи — четыре месяца. Черт побери, четыре месяца, че-ты-ре! А именно столько прошло с юбилейного концерта «Голоса», на котором произошла их последняя встреча. Чееерт, время, почему так быстро? Так вот, кажется, что знаешь все про человека, а потом вы встречаетесь через несколько месяцев, и тебе нужно не менее семи минут, чтобы избавиться от навязчивого ощущения, что перед тобой клон. Типа, знаете, «овечка Долли была злая…» Стоишь, и пооолное ощущение того, что перед тобой — незнакомый человек. Незнакомый знакомый человек, имеющий с тобой общие воспоминания. Незнакомый знакомый человек. Это, знаете, как бывший лучший друг. Или, например, последнее Первое сентября. Вот это самое страшное, к слову говоря. Не поссориться, не разбежаться, не «остаться друзьями». Страшнее всего — осознать, что ты больше не знаешь человека. Дикость. Негромкое пищание домофона, доля секунды для того, чтобы поднять взгляд, и электрический разряд по каждому нерву его организма — вот так можно описать первые моменты их встречи. Кротко улыбнувшись, Поля делает шаг навстречу и опускает глаза. Дима успевает заметить, что ее ресницы наращены. Затем все замерло. Все замерло: время замерло, чувства замерли, выражение Полиного лица замерло, Димин взгляд замер. На Поле. Вот она — Поля, стоит, несмело улыбается и отводит взгляд. Такая же маленькая. Такая же хрупая. Такая же блондинка. Такая же, как тогда. Все так же. Но чего-то не хватает. Какой-то мелкой, но важной детали. Ему требуется лишних тридцать секунд, чтобы осознать, какой именно. Духи. Не «Лави ист бэль». Теперь она пахнет иначе. — Привет, — наконец выдавливает Дима, делает шаг вперед и целует девушку в висок, на мгновенье уткнувшись носом в ее светлые волосы. Они не пахнут горчащим «Лореалем». На Диму накатывает паника, но он пытается объяснить себе, что это глупо — делать выводы, опираясь на такие мелочи, как аромат духов и запах спрея для волос. Ловит себя на мысли, что хочет попробовать ее губы на вкус, чтобы убедиться, что и их не обошли стороной изменения, и они больше не покрыты вишневой гигиеничкой. Конечно, это можно сослать и на поздний час, но раньше она не позволяла себе даже выйти в шесть утра выкинуть мусор без «Кармекса» на губах. Его взгляд падает на скрещенные на груди руки. Здесь изменений два — кольцо на правом безымянном и черный лак на ногтях вместо привычного красного. Из кармана джинсов выглядывает красная пачка «Мальборо». Приплыли, товарищи. Следующие тридцать секунд у Димы уходят на попытку внушить себе, что эти изменения ничего не значат. Прежде чем он успевает отдать себе отчет в том, что собирается сказать, из груди вырывается хриплое: — Ты изменилась. — Тебе кажется, — пожимает плечами блондинка. Молчат. Перед глазами проносятся картинки из прошлого. Из общего прошлого. Первая встреча. Еще на СТС-е. Тогда их общение ограничилось тем, что в одном из мрачных коридоров Поля врезалась в мужчину и, быстро пробормотав «извините», ретировалась. Вторая встреча. В кабинете Аксюты за две недели до начала съемок «Голоса». Она казалась ему скромной и какой-то… несуразной, что ли. Год совместной работы, и она открылась совершенно с другой стороны. Изменилась. Боль меняет людей, если вы понимаете, о чем я. Влюбленность, плавно перетекшая в уверенную любовь. Негласное, но четкое «скрываем отношения». Взрывающие социальные сети и газеты заголовки, привлекающие внимание к статьям, в которых значилось «…их рассадили, потому что они были не в состоянии скрывать возникшие между ними чувства…» или «…еще немного, и на двух красных креслах из четырех будет значиться „Билан“…» Счастливейшие два года. «Дим, мы исчерпали эти отношения» «Дим, я выхожу замуж» «Дим, я беременна» «Дим, у меня родилась дочь. 3300, 51 см» — Дим, чего хотел? Слова возвращают в его реальность. Он понимает, что все это время смотрел в ее серо-зеленые глаза (хоть что-то осталось без изменений). «Интересно, картинки, всплывавшие в моем сознании, отражались в моих глазах? Могла ли видеть ты то, что только что видел я?» — проносится у него в голове. — Дим, так и будешь молчать? — Поля закатывает глаза. — Может, я пойду тогда? Помолчать ты сможешь и в одиночестве, а меня там, — она кивает в сторону дома и немного наверх. — Муж ждет. — С дочкой? — слова снова вырываются сами, не пройдя проверку мозгом. — Нет, Тася у ма… — начинает девушка, но остановившись и нахмурившись, тараторит. — А почему тебя это интересует вообще? — Потому что я хочу пригласить тебя прогуляться, — быстро выпаливает Дима, боясь передумать. — Прогуляться в четы… — начинает недовольно, но при этом удивленно Поля. — Да, прогуляться в четыре утра, — перебивает Билан, а через несколько секунд добавляет. — Ну так что, идем? — Дим… У меня муж так-то… — тихо, но уверенно произносит блондинка. — И че? Я ж тебя не трахать собираюсь. — Еще бы ты меня трахать собирался, — девушка закатывает глаза, улыбаясь. — Поехали?       Не дожидаясь ответа, Дима берет ее за руку, отмечая про себя, что она, как и всегда, ледяная, и тянет в сторону ожидающего их такси. Придержав дверцу и дождавшись, пока девушка устроится, Билан садится рядом, закрывает дверцу и кивает водителю: — Поехали. Повисает неловкая пауза. Чтобы хоть как-то ее заполнить, Дима говорит: — У меня съемки через месяц. Девятый сезон, представляешь? — Меня тоже звали… — вздыхает Поля. — Я отказалась. — Знаю. Аксюта говорил, — пожимает плечами Билан. — Стоит ли спросить… — Почему я отказалась? — девушка бросает на Диму быстрый взгляд. — Нет, не думаю. Мужчина кивает. Снова тишина нарушается только шумом колес. Она чувствует вину перед мужем, придумывает объяснение своему отсутствию и старательно ковыряет гель-лак. Жалко, да, — только позавчера в салоне была, — но куда еще деть взгляд и пальцы? Он, стараясь не смотреть на нее (что дается ему невероятно тяжело), изо всех сил пытается придумать нейтральную тему для разговора, но в голове только два вопроса — «Почему ты со мной так поступила?» и «Что ты чувствуешь сейчас, находясь здесь, рядом со мной?». — Я включу радио? — остановившись на светофоре и обернувшись, спрашивает таксист. — Да, конечно, — бросает Дима и снова погружается в процесс поиска темы для разговора, но первые аккорды песни, тихо доносящейся из динамиков, заставляют его сердце рухнуть в пятки.

Который день напрасно ждешь её И угадать пытаешься шаги, Но телефон молчит уже давно, А сердце горько плачет от тоски. Кто виноват — уже не разберешь, Она ушла — и счастье вместе с ней. Ну, а с тобой остался только дождь, И ты один, ты без неё ничей

Сколько раз эта ебаная композиция появлялась в его жизни в течение последнего года? Сколько раз именно с нее начиналась очередная депрессия? Сколько литров виски было выпито под этот порядок нот? Который день он ждет ее? Четыреста двадцать третий. Он отмечает каждый из них палочкой в календарике. Угадать шаги? Да. Ключи от его квартиры все еще есть у нее. Он не сменил замки. И он ждет. Но она не приходит. Телефон молчит? Тоже верно. Телефон разрывается каждый день — это да, но звонят все, кроме нее. А кроме нее ему нахуй не нужен никто, поэтому да, телефон молчит. Лишь информирует о звонках ненужных людей. Сердце плачет от тоски? А вот тут промах! Не плачет. Оно разучилось плакать. Оно превратилось в камень. Точнее, огородилось камнем. Оделось в камень, если хотите. Вот так и живет он. С куском мышц, одетым в камень. Зато этот кусок не умеет плакать. Кто виноват? Он виноват, Дима. П р о е б а л девочку свою. Счастье ушло? Нет, счастье не ушло. Чувства и краски ушли, но счастье нет. Он умеет находить счастье в мелочах. Прийти с работы пораньше и посмотреть фильм? Успеть позавтракать дома? Поспать лишний час? Это все для него счастье. Погода тоже не очень-то изменилась. Кроме дождя есть и солнце, и грозы, и ветра, и радуги. Поэтому ложь. Но вот дальше — снова правда. У него куча знакомых, коллег, поклонников, но он один. И он ничей. Как старый плюшевый медвежонок, которого выкинули, когда ребенок вырос.

Твоя девочка ушла, Твоя девочка с другим, Обнимает не тебя, Засыпает рядом с ним. А ты бродишь до утра И пытаешься понять, Почему она ушла, Где теперь её искать.

Тут без комментариев. Определенная и жестокая правда его жизни. Оба сидели рядом, грустные и убитые. Как бы после бури выброшенные на пустой берег. Она все понимала. Она смотрела на него и чувствовала, как много на ней было его любви, и — странно — ей стало вдруг тяжело и больно, что ее так любят. И стыдно. — Её любовь, увы, не смог сберечь, Ну, а быть может, просто не хотел, Не понимал всю важность ваших встреч И говорить о чувствах ей не смел, — очень тихо, почти шепотом пропела она, параллельно с голосом, звучащим из динамиков. Серо-зеленые глаза блестели. Сколько раз она пыталась внушить себе, что все сделала правильно?.. Сколько часов убеждала себя, что счастлива?.. Сколько раз мысленно прокручивала выученный наизусть список причин, почему все закончилось именно так?.. Он и сейчас пульсировал у нее в голове… «Он предпочитал проводить часы на работе, а не со мной», «Ему было все равно на меня», «Он даже не пытался остановить меня, когда я уходила», «Он ни разу не сказал, — без всяких эпитетов и прочих литературных приемов — что любит меня»… Сколько раз она прокручивала именно это четверостишие, пытаясь оправдать себя? Сколько раз она вступала в споры сама с собой, во время которых одна часть ее мозга утверждала, что она все сделала правильно, а другая кляла ее за тот псих, после которого все изменилось? Сколько раз она, до красных отметин сжимая связку ключей от Диминой квартиры, поднималась по ступенькам и, поднеся ключ к замочной скважине, бессильно роняла руку и, постояв еще минуты две, уходила? Сколько раз набирала его номер и в последний момент блокировала телефон? Она боялась признаться в этом самой себе, но она отказалась от наставничества не из-за наличия маленького ребенка, хотя убеждала себя, что именно по этой причине… Она отказалась от страха оказаться рядом с ним. Снова. — Так не хватает рук её тепла, Простой улыбки, запаха духов. И вместо смеха только тишина, Она ушла, и вместе с ней любовь, — почти беззвучно подхватил он. В его груди слово что-то ожило. И это «что-то» сейчас билось о грудную клетку, казалось, ломая ребра, и беззвучно кричало, умоляя о спасении. А спасение было в ее руках. Ровно так же, как и гибель. Как там у Есенина? «Я искал в этой женщине счастье, а нечаянно гибель нашел»? Именно так. А дальше? «Я не знал, что любовь — зараза. Я не знал, что любовь — чума. Подошла и прищуренным глазом хулигана свела с ума»? Именно! Именно так, черт тебя побери! «Что-то» внутри уже вопило во весь голос. Песня закончилась. А они так и сидели с глазами, переполненными ужасом. Казалось, что все вокруг исчезло — салон автомобиля, мелькающие в окнах фонари и неоновые вывески, следующая песня, звучащая по радио, — абсолютно все растворилось для этих двоих. Существовало только две пары глаз. Карие и серо-зеленые. Серо-зеленые и карие. Такие разные, но такие одинаково переполненные ужасом и осознанием. Осознанием чего? Осознанием масштаба происходящего. Оба понимали, что вот она, точка невозврата. Момент, которого они так долго избегали, ровно так же, как избегали встречи друг с другом. Было жутко от ощущения нереальности случившегося, а если быть точнее — случающегося. Ведь именно сейчас, в день ее рождения, и именно здесь, в салоне этого автомобиля, пропитанного запахом чужой кожи и чужих духов, решается судьба двоих людей. И было бы прекрасно, если бы она решалась. Сама решалась. Но проблема в том, что она не решается, а ждет, пока ее решат. А те, кто должен это сделать, сидят, смотрят друг на друга и боятся произнести слово. — Приехали, — говорит водитель, и кажется диким, что кто-то в этом мире может издавать звуки.       Дима молча сует водителю купюру и, кивнув в знак благодарности, вылезает из авто, подав Поле руку, которую та принимает только после десятисекундного колебания. Поданная рука должна была быть лишь жестом галантности, но, как только холодные пальчики оказались в горячей ладони, Дима понял, что не сможет их отпустить. Ни за что в жизни. Даже если ему к виску подставят автомат. Они словно примагнитились друг к другу, и чтобы разорвать эту связь, нужно было сосредоточить всю силу на свете лишь на этих двоих и потянуть в разные стороны. И то не факт, что это сработало бы.       Двигаясь словно на включенном автопилоте, Дима подвел блондинку к перилам, разграничивающим набережную и спуск, уходящий к Москва-реке. Не разрывая рук, они остановились. Казалось, что всё, батарейки в их организмах сели, и теперь они будут стоять так, пока не придет ремонтник и не починит механизмы. Но где-то вдалеке послышался автомобильный сигнал, который послужил будильником для Димы. Он словно вынырнул из воды на ледяной ветер, который тут же пронзил каждую его клеточку. Вырвавшись из оцепенения, он вдруг вспомнил цель сегодняшней прогулки и заговорил осипшим, словно царапающим голосом: — Поль, вообще-то я тебя не просто так прогуляться позвал… — в горле встал ком. Девушка молчала, поэтому пришлось говорить дальше: — Сегодня четырнадцатое… Я поздравить хотел. Вперед всех, — голос снова сорвался. — Первый был Ваня, — не отдавая себе отчет, прошептала Поля, но тут же спохватилась. — Извини.       Твою мать! Вы бы знали — вы бы только знали! — как ему стало больно в этот момент. По-настоящему, чертовски больно. Он почувствовал себя муравьем, которого прихлопнули тапком. Или клопом, на которого херанули дихлофоса. Воздух застрял в бронхах. Захотелось сжаться в маленький комочек и побыстрее сдохнуть, лишь бы не чувствовать эту дикую боль. Но он лишь закусил губу, в следующую секунду почувствовав вкус крови, и сильнее сжал ее ладошку в своей. — Тогда я буду вторым…       Из динамиков, висящих на фонарях, неизвестно для кого и с какой целью в столь поздний час, лилась музыка. — Потанцуем? — вырвалось у Димы. — Потанцуем… Видимо, магнитные бури. Потому что иначе объяснить подобное было невозможно. Бережно положив одну руку Поле на талию, а другой поудобнее взяв тонкие пальчики, Дима уткнулся подбородком в светлые волосы. Девушка, положив голову на мускулистое плечо, закрыла глаза. Ей было хорошо. Так хорошо, что стыдно. Стыдно перед мужем, перед мамой, перед дочерью. Перед Димой. Господи, она бы отдала все, чтобы обнимать его было чем-то привычным, ежедневным, доступным. Но она лишь его случайная. И больше нет смысла пытаться построить все заново. И что они наделали вообще, черт возьми? Нет, не заплачет. Нет, не закричит. Но есть ли смысл сдерживаться, если она уже поранилась им? Если она уже сломана? Если она уже сломала себя пополам? Если опять (читать: до сих пор) влюбилась (читать: любит)? Нет. Смысла нет. И она закричала. Громко. Во весь голос. Словно кто-то вырывался на свободу из ее груди. Через несколько секунд голос дрогнул и оборвался. И все внутри оборвалось. Не осталось сил держаться на ногах, и она рухнула бы, если бы Дима вовремя не подхватил ее. Поудобнее перехватывая хрупкое дрожащее тельце, мужчина крепче прижал его к себе, направляясь к ближайшей скамейке. Поля рыдала. Совершенно беззвучно из-за сорвавшегося голоса, но от этого с не меньшей болью. Слезы ручьями текли по бледным, казалось, прозрачным щекам. Девушка задыхалась, не в состоянии сделать вдох из-за рвавшихся наружу рыданий. Легкие горели, а внутренности сворачивались в комок. — Полечка… — шептал Дима, прижимая девушку к себе изо всех сил. — Полечка… Девочка… — Мы… Так… — сквозь слезы, делая больше паузы между словами, едва слышно прошептала Поля. — Бездарно… Друг… Друга… Проебали… — она глубоко и прерывисто вздохнула. — Но… Позволь… И, проведя холодными пальчиками по его колючей щеке, она коснулась его губ. Нежно, осторожно, с опаской. Проводя языком по её искусанным губам, он чувствовал себя виноватым. Несколько секунд — и решение принято. — Поль, — отстранившись, шепчет прямо в губы. — Хорошая моя… Нам нельзя. — Плевать… — она приближается снова. И снова несколько секунд на решение. Но на этот раз он отвечает на поцелуй. Ему тоже п л е в а т ь. О каких правилах идет речь, когда стоит ребром вопрос о человеческой жизни? Ведь ее поцелуй был для него ключиком к это самой жизни. Кислородом. Жизненно необходимым «Одва». Спасением. Казалось, если он сейчас отстранится, то умрет. Тут же. На месте. Он целовал, и в эту минуту четко осознавал, что рядом с ним Поля. Та самая, его Поля. И плевать, что она сменила духи, цвет лака для ногтей, спрей для волос, сигареты, обзавелась мужем и ребенком! П л е в а т ь. Это лишь атрибутика. Не это делает эту блодинку его Полей. Далеко не это. — Все вокруг друг друга проебывают, наебывают и выебывают, но знаешь, в чем мы имеем преимущество? — прошептал Дима, через несколько минут, когда уже не было воздуха в легких. — В том, что у нас есть второй шанс. — У нас нет второго шанса, — прохрипела девушка, и в голосе ее слышалась такая концентрация боли, что казалось, будто она обжигает ее горло. — Вызови мне такси, пожалуйста. Он бы не смог объяснить почему, но он повиновался. Достал телефон, набрал номер, продиктовал адрес. Такси ждали молча. Она мечтала поскорее приехать домой, выпить снотворное, заснуть, а наутро внушить себе, что это всё ей лишь приснилось. Он не понимал, почему с такой легкостью отпускает ее, но сил удерживать и бороться уже не было. Подъехала машина со светящейся шашечкой на крыше. Поля встала со скамейки, Дима было поднялся, чтобы проводить девушку до авто, но та прошептала окончательно севшим голосом: — Не надо. Не провожай. — Хорошо, не буду. — И, Дим… — блондинка опустила веки и глубоко вздохнула. Когда она снова посмотрела на мужчину, ее глаза блестели непонятно от чего: от слез или же от света фонаря. — Не вспоминай меня слишком часто, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты грустил. — Не буду, — снова кивнул Билан.       Обнимая ее за хрупкие плечи, он почувствовал, что девушку снова бьет крупная дрожь. Его сердце было готово вырваться от осознания, что он касается ее в последний раз. Досчитав до трех, он отстранился и проговорил, едва слышно: — И все-таки, с днем рождения, Поль, — и, немного помолчав, добавил, — Будь счастлива, — и в его груди что-то оборвалось, словно сердце совершило последний кульбит и замерло.

***

      Проснувшись утром после противного и безжизненного звонка будильника, Дима осознал, что ничего не чувствует: ни боли, ни обиды, ни разочарования. Ни-че-го. П у с т о т а. Взяв телефон в руки, увидел уведомление о сообщении. «Полечка». Сердце предательски быстро застучало. Дрожащими пальцами разблокировал экран и открыл входящее смс. «За пределами о правильных и неправильных действий есть площадь, размером метр на метр. Специально для нас. Встретимся там 14 августа и постараемся друг друга не проебать».