Snowflame

В этой зале темно. Странно, но именно эта мысль первой мелькает в его голове. Там и без того проносятся тысячи образов и призраков прошлого, поэтому такая простая и обыденная мысль для него – отрада, дающая передышку. У его призраков разные лица. Пугающие. Темные. Ему снятся жуткие сны, в которых Эйрис Таргариен убивает его деда, громко хохоча, сжигая алым пламенем, вылетающим из недр его горла. Сны, где покрытые стальной чешуей драконы разрывают его на части, смакуя кровавую плоть. Сны преследуют его, когда он вступает на высокие ступени Драконьего камня. Джон Сноу не чувствует себя в безопасности. Оружие сложено и унесено прочь, равно как и спасительная лодка, а корабль заманчиво колыхается в иссиня-черных водах, так далеко от берега, что доплыть до него не представляется возможным. Ледяные волны разбиваются об острые скалы, шлифуют многогранные камни, как оружейные пики. Он беззащитен перед природой. Джон не любит быть беззащитным, ведь только этого люди и ждут, чтобы без предупреждения вонзить кинжал под сердце. Он не доверяет людям, просто не может - смерть его научила. Лестница в никуда. Дорога из каменных плит, по которой они поднимаются к замку, настолько длинна, что кажется, будто ступени под ногами никогда не кончатся. Но это безумие, ведь все рано или поздно заканчивается. Лестница - это хаос, а хаос - это лестница. Вот такая простая ирония. Джон отгоняет своих причудливых призраков, невольно отмахиваясь от них, чем заслуживает недоуменный взгляд смуглой черноволосой девушки, идущей с ним вровень. Она ничего не говорит, всего лишь улыбается загадочно, но от этой улыбки ему не становится спокойнее. Сир Давос нагоняет его, и они молча карабкаются ввысь, не переглядываясь, а ветер шевелит волосы на голове и треплет мех, окутывающий плечи. И лишь тогда, когда над головой раздается шелест крыльев, Джон позволяет своему сердце замереть в страхе. Он падает на ступени, но даже не думает закрывать голову руками: Джон хочет видеть ту тварь, что сожжет его заживо. Однако дракон и не думает тратить на них свое время, лениво взмахивая крыльями и улетая вслед за своими собратьями, порхая и купаясь в голубизне неба, спокойного, как воды Узкого моря. Драконы – настоящие порождения древности, герои забытых старых легенд, кружат высоко над замком, издавая печальные, утробные звуки, словно выражая необъяснимую тоску по прежнему дому. Он заворожено смотрит на их мощные гибкие тела, широкий разворот кожистых крыльев, и страх дополняется восхищением, но никуда не уходит. Драконов стоит бояться. Драконов Дейенерис Таргариен стоит бояться вдвойне. Крылатые твари по-прежнему мерещатся ему, когда он вступает в прохладный мрак тронной залы. Трепыхающееся пламя факела бросает свет на барельефы драконов на толстых стенах из серого камня, но Джон не смотрит по сторонам. Он щурится, пытаясь разобрать, что же таится там, во мраке, что прячется за привычной северной прохладой, и в душе снежный вихрь порождает беспокойство, заполняя им вены. Кровь волка застывает в ожидании, а из мрака выплывают очертания трона, похожего на скалы около замка – разящего, острого, опасного. На троне сидит человек. Новый факел позволяет Джону разглядеть хрупкую фигуру в темном одеянии, но тут он делает шаг, и тьма рассеивается, водоворотом скручиваясь за его спиной, унося страх и оставляя тяжелую тревогу, отдающую ударами сердца. А потом взгляд цепляется за серебряные волосы, сияющие при мерном освещении, как луна, выделяющаяся на чернильном небе. Джон не сразу обращает внимание на лицо, зачарованно рассматривая вылизанные серебром пряди волос, и приходит в себя лишь тогда, когда голос черноволосой советницы разносится по зале, ударяясь в свод над головой, глухо скользя по стенам и улетая в окно, туда, где резвятся огнедышащие драконы, рассекая воздушные просторы, гордо расправив крылья. Бесконечные титулы выливаются на него, и Джон чувствует себя мальчишкой, а не королем Севера, невольно проникаясь уважением к новоиспеченной знакомой, упорством и волей заполучившей их. Служанка говорит, ее мелодичный голос проникает внутрь его тела и порождает там любопытство, и Джон скользит взглядом по серебристой пряди вниз, туда, где начинается подбородок. Острый, отдающий белизной при тусклом освещении, не лишенный женской мягкости. Он смотрит выше – на начало розово-кремовых губ, плотно сжатых, не пухлых и не тонких, губ, которые могут растягиваться в усмешке на лице обычного безродного человека. Осматривает приятный аккуратный нос, конец которого закруглен, и это придает лицу некую детскую черту, пухловатые щеки без румянца и темные нижние веки – королеве, как и ему, явно не спится ночью. Джон безразлично слушает титулы, приобретенные ей с тех пор, как она родилась на свет, и поднимает взгляд выше. Сердце останавливается и пускается вскачь, пропускает удары и трепещет, как окровавленная птица в клетке. Дейенерис смотрит на него небрежно, но изучающе, спокойно встречает взгляд в глаза и не опускает ресницы, мерно отвечая ему тем же. А он чувствует себя потерянным и сломленным, как старый ржавый меч, забытый на поле боя, как руины древнего замка во время шторма, как песня барда в свободном городе, когда индиговый цвет пронзает его, плещется в нем и оставляет свой неизгладимый отпечаток в голове, прямо на черепе. Глаза столь необычные, столь глубокие, что Джон не сразу воспринимает реальность, давая слабину, позволяя сердцу пропустить еще пару ударов, перед тем как замереть окончательно, покрывшись слоем его безразличного льда. Он усилием воли пускает холод по венам и успокаивает такой позабытый огонь, взметнувшийся по телу прямо к грудной клетке, и застрявший меж ребер, превращенный в снег. Она спрашивает его, готов ли он преклонить колено, и так он узнает, что у нее властный и сильный голос, по тембру которого Джон легко определяет, что Дейенерис Таргариен совсем молода. Молода и юна, как рожденный в пламени войны дракон, наконец научившийся летать. Она награждает его недоуменным взором, в котором смешиваются возмущение и заинтересованность, когда он твердо отвечает, что не будет этого делать, а после ее губы раскрываются для нового вопроса, и он видит быстро промелькнувший ряд ровных белых зубов, так непохожих на те, что торчали в его видении изо рта ее безумного отца. Отчего-то Джон думает, что не хочет, чтобы среброволосую королеву настигла отцовская участь. А ночью, когда его провожают в комнату с видом на морские скалы и острый соленый запах заполняет собой необжитое помещение, Джону чудятся ее глаза в сиреневом после заката море. «— Я ваш пленник? — Пока нет». Но именно пленником он чувствует себя на следующий день, когда просыпается на липкой от пота кровати и сбрасывает с себя тяжелое влажное одеяло, тяжело дыша, поднимая и опуская грудную клетку. Джон загнан в клетку собственных призраков, фантазий и видений, снов и явлений прошлого. Этой ночью он опять мучился в тревожном кошмаре, каждый день разном, ставшим его благосклонным спутником после возвращения из Тьмы. Простынь соскальзывает с колена и опадает на пол, а Джону чудится, будто это одна из тех серебряных змей из сна проползла по ноге. Он чувствует, что не может сдаться на волю этому безумию, а потому борется с ним, но в ночные часы груз его поступков становится просто невыносим. Джон верит, что желает людям добра, но понимает, что в его стремлении одержать победу над Иными скрывается боль, горечь и надежда на искупление грехов, им совершенных. Он давно не молится старым и новым богам – не они воскресили его, не они вернули его в мир, где каждый вздох отдает кровавым привкусом жертв, а потому постепенно одиночество заполняет его душу. На этой постели он чувствует себя еще более оторванным от своего детского прошлого, что держало его на плаву все время, с тех пор, как на него легло звание короля и перечень новых обязанностей, к которым его никто не готовил. Чужой волк в стане драконов. Чужой. От разговора с Ланнистером это ощущение лишь удваивается, но Джон ничего не предпринимает, лишь смотрит на синие воды, далеко под ногами бьющиеся о древние скалы, воды, наносящие обычному смертному кровавые удары, но безвольно распадающиеся перед лицом камней. В этом месте теплее, чем на Севере, и это только добавляет напоминаний о том, что он не дома. Хотя где его дом? Он был у него в Винтерфелле, но тот был сожжен и теперь, даже вновь отстроенный, стал незнакомым и чуждым преданному волчьему сердцу. Черный замок, в котором ему довелось пережить немало бед, воткнул в него острие кинжала и оставил столько же шрамов, сколько роз произрастает в долинах Простора. Шрамы болят ночью. Он видит свою жизнь сквозь толстую пелену, словно со стороны, и понимает, что так и не начал жить. А потом спускается с широких ступеней по открытой лестнице, провожая взглядом небесных ящеров, и на него находит осознание – Дейенерис тоже не начала. Когда могла она попробовать сладкой неги, пока ее брат пресмыкался перед вельможами и продавал ее, как скот, в обмен на Железный трон? Они похожи, они являются отражениями друг друга в этой борьбе с самими собой. Бастард и королева-попрошайка, ставшие королем и матерью драконов. Перешагнули через окровавленных и раздавленных врагов и очутились на старинной каменной лестнице, бок о бок, так и не вкусившие свободы. Будь он драконом, у него были бы крылья. И свобода тоже была бы. И только тут Джон замечает, как на самом деле юна королева. Она прячется за темным глухим платьем, но оно не в силах скрыть гибкость позвоночника и гордо вытянутую длинную шею, округлые красивые бедра и алебастровую кожу рук, маленьких и изящных, высокую приподнятую грудь, вздымающуюся при каждом глотке морского ветра, и легкую наивность, уже постепенно исчезающую со взрослого лица. Она красива. Джон видел недостаточно поражающих красотой девушек, но знал, что прекрасна Санса, что Кэйтилин Старк тоже прекрасна, и что Игритт… и она тоже. Но в Дейенерис Таргариен не было солнечной красоты, не было задорных рыжих волос и диких манер, напрочь отсутствовали веснушки и загнанность во взгляде. Ее красота была лунной, величавой, гордой. Древнейшая потусторонняя красота Валирии, мифической королевы старых легенд, совсем такой, как и у ее детей, ее драконов. Она умела твердо стоять на земле, но не оставлять на мокром песке и следа своего присутствия, словно ветер заметал за ней дорогу, подхватывал и делал невесомой. Она не боялась пламени, рассматривала с детским восхищением рисунки на стенах, а ее рука подрагивала, желая к ним прикоснуться. Призывала его склониться перед ней и признать королевой. «— Разве гибель всех этих людей не важнее вашей гордости?» Она называла его гордым, но сама не желала помогать ему, пока он не преклонит колено. Гордость. Порой Джон думал, что именно она погубила его отца, а теперь погубит и его самого. Но так он думал уже после, а в той пещере его мысли неслись к ней. Дейенерис смотрелась рядом с пламенем факела на своем месте, с улыбкой смотрела на извивающиеся огненные языки, потому что знала – ей они вреда не причинят. У ее улыбки было загадочное очарование. К такому выводу Джон пришел, выйдя из пещеры на свет. И тут же увидел эту улыбку снова — когда Дейенерис кинулась обнимать неизвестного ему мужчину в порванном плаще. У Джораха Мормонта в тот миг в глазах загорелся огонь, но не тот, чистый, яркий огонь, что минутой ранее полыхал из факела в его руках, нет, это было нечто темное и грязное. Желание. Джон не понимал, что именно происходит между опальным рыцарем и королевой, но точно знал, что Мормонт отчаянно желает ее, девушку с глазами цвета индиго. Наверное, его волновать должно было не это, совсем не это, а тележка, наполовину заполненная драконьим стеклом, но внутренний волк взвыл, почему-то опаляя внутренности самым настоящим пламенем. Ему не понравился этот странный человек с рубцами на шее и изрытым порами лицом, такой болезненно-худощавый, словно только очнувшийся от долгого сна. В нем ничего не было от медведя, Джорах Мормонт был скорее похож на шакала из старой книги с картинками, которую они с Роббом порой листали в детстве. После увиденной теплой сцены приветствия на языке заворочалась горечь ушедшего беззаботного времени. Джон обнаружил себя на той же лестнице, когда королева и ее советники удалились обсуждать план боевых действий, смотрящим на буйство морской стихии, теребящей пряди волос, выбившихся из жгута на затылке, смакующим дорогие сердцу моменты. Пережив все это, он порой хотел, чтобы детства не было, чтобы не было так горько, но в то же время отчаянно не хотел забывать битвы на мечах с Роббом, маленького Брана, карабкающегося по башням замка, нежный голос Сансы, поющей старые баллады, любознательного Рикона, Арью, такую непокорную волчицу с гривой темных волос, всех их. Волков растоптали. Робб, его брат и лучший друг, умер от рук жутких людей, Рикона подстрелило чудовище, Бран и Арья… вздох. Он дорого бы дал, чтобы поговорить хоть с одним из них и увидеть, как теплится жизнь в их глазах. Санса, красивый цветок без стебля, сломленная, но борющаяся с кошмарами, как и он. Отец тоже умер. Матери он не знал. Мачеха мертва. Жизнь потихоньку уничтожала северных волков, мстя за что-то глубоко личное, словно Старки нанесли ей тяжелое оскорбление и не искупили его. Странно, но сейчас, думая о своей семье, он не чувствовал обиды на несправедливость. Опустошенность, выжавшую все, до единой, капли слез из него, но также правильность. Они расплатились – каждый за ошибки, кто-то за свои, а кто-то – за чужие. Дейенерис платила за ошибки отца и братьев по сей день. Она улетает в долины Хайгардена, сопровождая свое дотракийское войско, но Джон не смотрит на это. Он занят в пещерах, разглядывает старинные рисунки, оставленные Детьми Леса, добывает драконье стекло и думает. У него теперь есть время на раздумья. Он думает о том, что творится за Стеной, думает, что так и не увидел юга Вестероса, скучает по своему верному мечу и родному северу, припорошенному снегом. От Дейенерис нет никаких вестей, он видит обеспокоенность в глазах карлика и боязнь в угловатых движениях Миссандеи, а сам отчего-то думает, что их переживания напрасны – в его мире давно не видели драконов, а потому их королева в безопасности, пока восседает на одном из них. Разговор с переводчицей ставит его в окончательный тупик, потому что у него формируются совершенно разные представления о Дейенерис Таргариен, и Джон не знает, какое из них ложное. В ней словно сидят сотни разных людей, таких непохожих, формирующих одного человека. Королева появляется позже, приземляется на утес верхом на драконе, и он утверждается в своих предположениях – ей никто не навредил. Хрупкая фигура на шее огромного ящера думает, что он не видит, как она осторожно наблюдает за ним. Джону страшно смотреть в огненно-желтые глаза дракона, только глупец не стал бы бояться этого, но он чувствует, как его манит блестящая на солнце чешуя, переливающаяся тысячей темных оттенков. Он думает, что этот поступок будет очередной его глупостью, но все равно осторожно стягивает толстую кожаную перчатку и протягивает подрагивающие пальцы к морде зверя. Дракон раздувает ноздри и скалится, забавляясь, но Джону не смешно. Усилием воли он распрямляет локоть и чувствует под подушечками пальцев гладкую чешую, жесткую, но приятную на ощупь. А потом касается той полной ладонью и ведет слегка вверх, поглаживая, твердо смотря ящеру в глаза. Это похоже на один из его снов, но это не сон. Дракон на долю секунды смежает веки, словно принимая его прикосновения, а потом раздается тихий шелест платья, и рядом с ним появляется Дейенерис. Пыл битвы не сошел с ее щек, на которых расцветает румянец, морской ветер слегка растрепал локоны, собранные в безукоризненную прическу, обветрил нежные губы, но эти малозначащие детали подтверждают, что перед ним стоит человек, из плоти и крови, а не великолепная мраморная статуя. У королевы чистый и ясный взгляд, в котором нет и крупицы безумия, но он печален, по нему читается разочарование. В нем? О нет. Дейенерис разочарована в себе, вот только Джон понимает это уже вечером, когда оказывается на совете. В королеве бурлит огненная кровь ее предков, требующая от нее действия, она явно устала просчитывать стратегию и делать все по плану. Когда упоминают о сожженных ей Тарли, последних мужчин в своей династии, на секунду она кажется совсем девочкой, не королевой, не матерью драконов, а просто девочкой, стоящей на перепутье, которая нуждается в отцовском совете. Но отца у нее нет. Он много лет назад был убит. У них нет родителей, и лучшие советники себе — они сами. Джон знает это, так же хорошо, как карту севера. «— Я прошу вас довериться незнакомцу». Почему они должны решать эти проблемы? Кто возложил на них такие обязанности? Род, боги, судьба? Он бастард, а потому рода не имеет, не верит в богов, а судьбу считает заносчивой лицемеркой. Но если это не решат они, то никто не решит. Он видит, что она понимает это так же кристально чисто, как он, но еще чувствует ее веру. Она доверяет ему, человеку, которого не знает, когда отпускает для поимки мертвеца, проявляя тот остаток детской наивности, который еще не стал пеплом. Он больше не заложник своих призраков и мыслей. Вот только в лодке Джон понимает одну непоправимую вещь — он стал заложником ее мнения, так ярко горящего в лучистых глазах цвета поздней сирени. Она провожает его, точнее, их, потому что Мормонт, явно желая выслужиться, отправляется вслед за ним. Они не раз прощались с опальным рыцарем, она сама так говорит, а Джон надеется, что шакалообразный мужчина повернет обратно и не сядет с ним в эту шлюпку. Что может шакал знать о том, что находится за Стеной? Он не тот воин, без которого они не смогут отправиться туда, но раз королева пожелала… Он сам король, но не ей, и Джону приходится смириться с неизбежностью соседства с Мормонтом. Но вскоре и оно становится неважным, и все его путешествие на Драконий камень представляется видением, когда он вступает во двор Восточного Дозора и смиряется с мыслью, что из-за Стены может не вернуться. Джон сам понимает, что их план нереален, безумен и едва ли исполним, но им движет надежда. Единственное, что у него осталось, помимо мутного титула и остатков семьи. Мормонт ему не нравится, но Джон, поборов себя, протягивает ему рукоять меча, некогда подаренного ему отцом этого шакала. И тот удивляет – возвращает меч, ставший родным, и Джон даже застывает на мгновение, осененный странной догадкой. Он осматривает широкую спину Мормонта и понимает, почему тот не забрал себе клинок. Меч был бы напоминанием ему об отце, о прежней жизни. Жизнь Мормонта теперь не принадлежала ему – ей управляла девушка с аметистовыми глазами в серебряной оправе. Дейенерис. Он ежится от холода, сидя на большом камне посреди замерзающего озера, и смакует это имя на языке. Стоит смежить обледеневшие веки, как перед глазами появляется она, Таргариен, мать драконов. Джон признается сам себе, пребывая в застывшем полузабытье, что она не смогла оставить его равнодушным. Сейчас, далеко от нее, он понимает, что восхищает в ней окружающих – она не просто красива, не просто совершенна, в ней живет огненная искра, и потому его память хранит ее образ. И в тот момент, когда пальцы ног отнимались от мороза, а горло стискивал в стальных тисках ледяной воздух, Джон проваливался в смертельный сон, желая увидеть ее. Это было объяснимо: за все это время он не давал себе передохнуть, а последней, кого он любил, была Игритт, и теперь его мужская суть взывала к нему, не реагируя на прикосновения льда, парящего в воздухе. Дейенерис, обладая необычайной красотой, смогла сломить его выдержку. Во сне он видел ее. Все, кто хоть раз общался с ней, наверняка мечтали о том, чтобы побыть с ней хоть в мире грез. Но Джон, хоть и ненавидел выделяться среди других, был не как «все». В его голове были свежи воспоминания, а потому сон был так ярок, что казалось, будто это все реальность: ее теплые бедра, длинные гладкие волосы, будто посыпанные серебряной крошкой, сверкающие индиговые глаза. Он не ощущал себя, пока спал, только видел свои дрожащие пальцы, гладящие горячую нежную кожу. Наверное, именно из-за этого огненного сна он не замерз до смерти, как жрец, и смог бороться с мертвыми, по глупости Пса окружавшими их, как огромные черные тучи. Джон боролся, видел, как сражаются остальные, но понимал – они не переживут еще одного часа. И меньше всего он хотел умереть такой смертью, стать мертвецом, слепо подчиняющемуся синеглазому ублюдку. И еще… Джон Сноу хотел еще раз увидеть Дейенерис Таргариен. И судьба благоволила к нему. Во всяком случае, когда огромный ящер разрезал небесное пространство своими крыльями, он ощутил резкое облегчение, которое пропало, стоило ему взглянуть на шею черного дракона. Она прилетела за ними. Дракон пролетел совсем близко, и Джон разглядел хрупкую фигуру в белой шубе, за спиной которой развевались такие же белые волосы, подходящие под цвет окружающей действительности. Он рубанул очередного мертвеца, проткнув его гнилой череп прямо между глаз, увернулся от удара другого, вспоров ему живот, и тут ощутил, как треснул лед под тушей ящера, опустившегося на землю так близко от него. Джон посмотрел наверх. Его затопила горячая волна восхищения девушкой, которая прилетела сюда ради того, чтобы спасти почти незнакомых ей людей, готовая рисковать ради них жизнью, наверняка ослушавшаяся советов своего десницы. Девушкой, ради которой он теперь был готов на то же самое. Но знала ли она, что не так давно в его сне стонала и извивалась на мехах, а он развратно и пошло трогал ее? Нет. Слава старым и новым богам, нет. Дейенерис просто протянула ему ладонь – крошечную, подрагивающую, и он потянулся к ней в ответ. Но тут воспоминания осыпались в мыслях, и он ринулся прочь, игнорируя непонимающий взгляд, в самую гущу мертвецов, стараясь унять бешеный пыл в груди. Он не мог прикоснуться к ней. Не мог заставить себя сделать это. Чувствовал, что если поступит так, то пропадет, так же, как и сотни безумцев, сделавших это до него, так же, как ее любовники, так же, как Джорах Мормонт. Перед Дейенерис было невозможно устоять, и он отчетливо понимал это. Поэтому, даже в тот миг, когда одного из ее детей пронзило копье Короля Ночи, Джон не стал спешить, пробираясь к ней. «— Улетайте!» Именно так. Попрощавшись с жизнью, с долгом, с хваленым предназначением, лишь бы не видеть повторной вспышки боли в этих глазах. В глазах, в которых скапливались яростные слезы. Боль утраты. Он, она, они знали, что это неизлечимо, поскольку даже время не заставит позабыть об утратах, оно лишь умеет притуплять боль. Он проваливается под лед, утягиваемый мертвецами, а когда выныривает, то сталкивается с неизбежностью своей смерти. Опять. Джону даже кажется, что никогда это не было ближе, чем сейчас, а ведь он уже умирал, и лишь чудом вернулся из Тьмы. Но вот, когда он готов принять на себя удар, появляется дядя Бенджен. Джон уже не контролирует себя, тело схвачено оледеневшей одеждой так, что больно вздохнуть, но шок не проходит, пока он не проваливается в забытье. Оставляет родного человека умирать, скачет вперед, а в глазах лишь клубится туман, смешанный с недоверием. Он выжил. Это Джон понимает тогда, когда открывает глаза. Тело ломит, поверхность под ним едва покачивается, а в окна каюты льется мерцающий свет, играющий на серебряных волосах девушки, сидящей у его постели. Что движет ей? Сожаление о том, что бросила его там, среди льда, или же любопытство? Джон не знает. Его не волнует это. Она молча плачет, горечь скорби засела глубоко в чашах глаз, и он лишь сжимает теплые пальчики в своей ладони. «— Мне жаль». Что еще он мог сказать? Это он виноват, виноват в ее потере, и расплачивается сполна, когда осознает, что прикоснулся к ней. Алебастровая кожа под его пальцами едва дрожит. Кажется, он правда сошел с ума, Джон признает это, когда шепчет: «Дени», и видит легкую улыбку на губах. И признает это повторно, стоит ему признать ее королевой. Нет, не так. «— Моя королева». Его, только его, в этой каюте, с ее рукой в его руке, едва заметным смущением во взгляде, когда он не выпускает ее. Касаться. Потребность, приравненная к потребности дышать, чтобы выжить. Ощущать пламя своими пальцами, невольно обжигать холодными прикосновениями. Она уходит, а Джон лишь откидывается на подушки, пребывая в смятении. Теперь он вообще не понимает, что это. Влечение? Да, оно, влечение к красивой женщине, но все не так просто. Вожделение? Нет, не только. Любовь? Слабо. Для кого-то это слово значит все, а для него лишь боль, пронзающую душу. Он любил Игритт, девушку, поцелованную огнем, но не чувствовал подобного к Дейенерис, которая сама по себе была огнем. Это чувство, всколыхнувшееся внутри и разлившееся теплом по ледяным венам, не имело определения и объяснения. Оно просто было. Чувство, которое повергало в полное недоумение и рубило по живой плоти, заставляло захлебываться, складываться пополам, отправляло в лапы смерти и возвращало оттуда, не могло называться просто «любовью». В нем соединялись восхищение, благодарность, желание, слабость, печаль, долг, вера и абсолютная, неизвестно как появившаяся нежность к маленькой среброволосой королеве. Сильной, но слабой. Такой необычной. К его королеве. На переговоры с Серсеей Джон отправился скрепя сердце. Тирион знал свою сестру, мог только предугадать, какую ловушку она им подготовила, и оказался прав. Ловушкой королевы стал он. Джон всегда старался быть похожим на отца, всегда, сколько себя помнил, надеялся увидеть одобрение в его глазах, а потому поступил так, как поступил бы отец, не согласившись на выдвинутые Серсеей условия. На него не обрушилось негодование или ярость, но он чувствовал себя глупцом, мальчиком, заигравшимся во взрослые игры. «— Мы стали мелкими». Дейенерис была права, он был меньше южной мухи, по крайней мере, таким он виделся самому себе рядом с ней. Она держалась твердо во время этих переговоров, и было видно, что даже львиную королеву впечатлил ее прилет на драконе. К ящерам и правда невозможно привыкнуть. А она опять оказалась близко. Слишком близко, настолько, что можно было различить всю палитру оттенков ее глаз. Она не осуждала его за ненужное и безрассудное благородство, как Ланнистер, она понимала его. И именно это понимание заставило его убедиться в том, что он сделал верный, возможно, единственно верный выбор в своей жизни. Слишком часто ему не хватало этого. Ни в детстве, ни в Черном замке, ни при новой должности короля, Джону не хватало поддержки, той, что едва ощутима, но она есть. А в ней было понимание. Она верила ему, так же, как он верил ей. В этом Джон убедился, когда она согласилась с ним, а не с Мормонтом, и присоединилась к плаванью. И в голову застучали новые призраки. Они имели другие обличия и формы, были светлыми и яркими, как пламя, и Джон бесцельно бродил по кораблю, вглядываясь в лица путников. В его мыслях царил хаос, называемый лестницей, и он стоял на верхней ступени, смотря вниз. С палубы в каюты тоже вели ступени. Его влекло к запертой двери с изображением трехголового дракона на ней. Искусно вырезанный зверь смотрел сквозь него, и Джон осторожно провел пальцами по его очертаниям. Что он творил? У него не было на это ответа. Осознание пришло в тот момент, когда в тишине раздался глухой стук. И Джон понял, зачем он здесь, едва дверь бесшумно распахнулась. Он шел к этой каюте всю свою жизнь, просто не понимал этого, преследуя свои идеалы и уничтожая врагов. Вот он, самый яркий призрак, неотступно преследующий его, стоит прямо перед глазами. И опять это понимание во взгляде, молчаливое и сладкое, как западный эль. Дверь закрылась так же бесшумно, как и отворилась. Дейенерис точно знала, зачем он пришел. И он теперь тоже знал это. Корабль бежал вперед по волнам, едва покачиваясь, и легкий скрип словно давал ему обещание, что все, что происходит в море, остается в море. И Джону было все равно, что это произойдет здесь, в небольшой отдушине, отделяющей их от соленых брызг и сильного холодного ветра. Здесь было пламя, и это единственное, что оставалось по-настоящему важным. Он сдался еще тогда, когда увидел ее. И сдавался снова и снова. Едва дверь закрылась, они посмотрели друг другу в глаза, а потом Джон схватил ее, а она схватила его в ответ. Исчезли предрассудки, путающиеся в слоях одежды, исчезла мораль и логика, оставив лишь неукротимое желание обладать. Поцелуй с Дейенерис Таргариен нельзя было сравнить ни с чем другим, да и как можно сравнить поцелуй с огнем? У нее были мягкие губы, которые нежно обхватывали его собственные, горячий маленький рот, в котором они сплелись языками так же тесно, как позже сплелись телами. Одежда была сброшена, и они оказались обнажены друг перед другом, такие, какие есть, без советников за плечами и тайн. У нее была узкая талия, округлые маленькие плечи и остро выпирающие ключицы. Кожа была холодной, как лед, наверняка, это помогало костру внутри нее не разгораться с дьявольской силой. Забавно, ведь в его снах она была горяча, как очаг, и это лишний раз доказывало, что нельзя верить снам. Дейенерис скользнула ладошками по его шрамам на животе, а потом все превратилось в одно бушующее море, гораздо более грозное чем то, что окружало их. Волны желания и горячего необъяснимого чувства захлестывали их обоих, накрывая с головой. Порой кто-то выныривал наружу, чтобы глотнуть воздуха, понять, что потерялся в этом шторме, и опять броситься с головой в морскую пучину. Они врезались в один из столов, обхватывая друг друга, и Джон закинул ее ноги себе на бедра, чтобы оказаться внутри нее. Она обхватила его, оперлась о корабельную раму и выгнулась, предоставляя ему доступ к ее длинной шее и заострившейся груди, и через миг он был в ней, без ненужных прелюдий и слов. Стон вырвался из них одновременно, затопляя полутемную каюту. В груди росло какое-то чувство, зрело и наливалось, не имело объяснения, прокатывалось волнами по телу, заставляя дрожать. Джон обхватил ее под бедрами и, круто развернувшись, упал на кровать, потонув в горячем поцелуе, сжимая нежную талию в своих огрубевших ладонях, видя, как она трепещет от каждого прикосновения. Дейенерис толкнулась к нему, принимая в себя целиком, и напряженная плоть соединилась, заставляя его простонать что-то неопределенное. Ее глаза блестели в тусклом освещении каюты, и он смотрел прямо в них, когда делал новый толчок. Коленями Дейенерис упиралась в простыни по обе стороны от его тела, а руками скользила по его шрамам, причиняя блаженную боль. «— Джон». Она простонала его имя так, что стало ясно – у них нет пути назад. Джон ринулся к ней, садясь на кровати, заходя глубже и принимая ртом ее поцелуй, путая пальцы в серебряном мареве волос, мягких и шелковистых, как ее кожа. Дейенерис закусила его нижнюю губу, словно играя в игру «кто кого», и он перевернулся, опрокидывая ее на кровать, нависая сверху и опять запуская пятерню в светящиеся волосы, которые распростерлись по смятым подушкам. Он теперь контролировал ситуацию, если это можно было так назвать. Терялся в ней, покрывая поцелуями подбородок, скулы, щеки, а она откликалась, прижимая его к себе крепче, обхватывая сильнее и целуя яростней. Джон вобрал в рот маленький заострившийся сосок, вызвав у королевы протяжный стон, а потом вынырнул в последний раз, перед тем как добровольно сигануть в штормящее море и пропасть безвозвратно. «— Дени». Он назвал ее так опять, случайно, когда его плоть внутри нее затрепетала и он выскользнул наружу, погибая в блаженстве. Она наверняка услышала, но не сказала ничего, лишь притянула к себе. Они впитывали друг друга, не успокаиваясь, у них попросту не получалось остановиться. Слишком много слов было сказано, слишком мало времени оставалось у обоих. Время беспринципно ускользало, как они за него ни цеплялись. Доминировал то один, то другой, и колесо вертелось так долго, что казалось, будто его путь бесконечен. Джон откинулся назад, укрывая их одеялом, и прижал ее разгоряченное тело к себе. Они молчали, но разговоры им были не нужны. Хватало воспоминаний, достаточных для обоих. Джон уткнулся носом во влажное матовое плечо. Дейенерис пахла ветром. Проваливаясь в забытье, вдыхая этот острый запах, он увидел то, чего не было раньше. Новый призрак его мыслей заполонил все прежние. У него не было лица, хотя стихии обычно имеют его, ведь объединили же они в одном среброволосом человеке и воду, и огонь. Но эта новая стихия была столь же невозможной, как существование огня и воды рядом, а потому в нее можно было поверить, ведь две прежние сумели ужиться в маленьком хрупком существе. Она то горела, то мерцала, меняла свой язык так быстро, что ее было невозможно понять. «— Снежное пламя». Возможно, именно так он и назвал бы то, что началось давно и сейчас случилось, но Джон уже спал, сжимая в объятьях саму Жизнь.