В строках сентября

      Захарра усмехается до невозможности ярко, звонким смехом разметывая тишину; сглатывает и продолжает смотреть, как в чернильно-черном небе рассыпаются искры разбитого солнца, а воздух, по-летнему чистый и свежий, бережно вбирает в себя плывущие запахи наступившей ночи.       Под прикрытыми веками звонко печет восходящее счастье, и Захарра тонет в нем вместе со светом красочного мира, задыхаясь радужными бликами на его щеках.       Только не знает, что все вокруг ложь, темными кристаллами неба оседающая на волнах кудрей и урагане шальных улыбок.       Или знает?       Взгляд карих глаз сетью падает на бледные, будто светящиеся в темноте руки, оплетенные швами тонких узоров. Захарра любуется, как молнии изящно вьются по запястьям и плечам, разрастаясь липкими лианами, стягивающими до болезненных хрипов; через силу кричит, как герой немого кино, и плюется цветом.       И ведь понимает, что чем ярче становится мир внутри, тем больше душащих узоров появляется на теле.       Но кажется, долгожданно Захарре-в-душе-уже-Броннер кажется, что ее рука находит теплую и шершавую ладонь Маара; и он улыбается мягко, чуть хитро, как всегда. И от этой улыбки внутри что-то переворачивается, кипящими водопадами расплескиваясь по телу. Рассыпается в сонной дымке полумрака, скрывая ярко алеющие щеки и приглушенные смешки.       Когда единое молчание оседает шлейфом искренности и мечты.       Губы горят от жарких поцелуев, и Захарра дрожит от южного ветра — нет, обязательно от дыхания Маара. А он усмехается, тихими пальцами скользя по ее шее, и снова тянет на себя. Еще ближе; равно друг к другу.       И мир невыносимо, непередаваемо яркий, разливается вокруг них безумным сиянием всего спектра чувств.       И они понимают, что ярче уже не будет.       Захарра открывает глаза.       И в миллионный, черт подери, раз задыхается.       Перегоревшие, как спички, вдохи безжизненно дерут пересохшее горло. Руны боли пропечатываются в каллиграфии царапин, развилками крови, расписанными в серый.       Мир пыльным шумом осыпается, потерянным космосом вспыхивая; в воздухе — лишь запах гари. Захарра дрожит, Захарра пускает горечь по сердцу вскачь и пачкает руки в паутине умерших узоров. Трупов нет.       Но пепельным звоном заполняются легкие до предела, в каждом прикосновении отсчитываясь сожженными мгновениями. В прошлом — горячими до жадности.       Захарра глотает слезы, чувствуя, как от серых лезвий болят глаза.       Она кричит — отчаянно, беспомощно, резко; крик едким дымом застилает все, глухой пеленой неба смывая их реальность — и гаснет последняя свечка.       И Захарра понимает, что ярче уже не будет.       Ведь Маар Броннер погиб год назад.