и сладости любви не попробовавшим

      Его пьяный хохот громовым раскатом пронесся от одного захламлённого Чонгуком угла к другому, где Джин, абсолютно не находящий себя во вселенском пространстве, похрюкивая, поддакивал всякой больной мысли, покидающей пределы чиминова рта. Вот он уже строил планы, достойные его Злодейского Величества, по захвату безобидного соседского вислоухого пса, потому что он такой милый, Джин! Возможно, его нескромному уму можно было бы найти применение грандиознее похищения собак, однако, подстегнутый градусом ячменного пива, Чимин думал, что подобные решения — верх возможностей его интеллекта.       И, возможно, уже на следующее утро его сладкий хмельной сон прервал бы определённо горячий мистер полицейский, пришедший по его полную проблем душу и шил задницу, однако вселенная помешала этому. И в квартире, готовой принять в себя не больше двух человечек скромного телосложения (а в ней их был, на минуточку, трое), раздался звонок.       Если бы Чимину довелось вспомнить, почему именно он встал на свои дрожащие ноги в тот вечер, он бы узнал, что абсолютно неслучайно его кулак, покинутый собственным хозяином, коснулся пунцового лица Джина. А Джин, моргавший непозволительно долго, посчитал, что коснувшимся его лица был не кто иной, как Чон Чонгук — абсолютно невиновный в преступлении против лица его друга. И вот Сокджин, подхлёстываемый градусом всего выпитого им вечером, начинает кроватное побоище. И тем, кто уходит под ворох чиминова покрывала, оказывается Гук.       Именно поэтому Чимин оказывается достаточно дееспособным и незанятым, чтобы встать на ноги и проделать весь этот путь.       Ему казалось, что музыка липла к ушам, а опрокинутое Джином «Ты и твоя огромная задница!» татуировалось на его лбу, пока он делал шаг. Ячменное пиво было его любимым — вот он облизывал тёмное стекло горлышка бутылки, боясь упустить каплю, вот его рот наполнялся терпким злаковым вкусом и, наконец, он чувствовал себя счастливым, ощущая, как в голове, помимо его маленького скромного «Я», томился ячменный пивной душок.       На каком-то уровне — уровне сферических тел, плоской Земли и холодных лав — он ощущал, что за его деревянной дверью стоит тот самый Господь Бог.       Это был доставщик пиццы.       И, возможно, Чимин был настолько пьяным атеистом в том момент, что иронично бы принял эту пиццу как благословение свыше. Именно в секунду скрипа его общажной двери он растерял свои природное обаяние и неподражаемое красноречие.       Нет, это был Господь Бог. Пак Чимин никогда не был настолько согласен с собой.

***

      Ким Тэхён, уже в сотый раз жалея, что повелся на широкую хосокову улыбку и быстро моргавшие глазки, оказался на ночной смене. По его огромному опыту, часам, проведенным на выезде в полдвенадцатого ночи, никто, обладающий хоть каплей здравого смысла, не закажет пиццу в их бонус-час «купи пиццу и получи коку в подарок».       Но обнаружить перед собой охмеленное создание с блестящими потом яблоками щёк он не рассчитывал. И само сознание его чадилось от вида незнакомца, тело которого зиждилось на ячменном пиве — его любимом.       Секунды, казавшиеся мимолетными, перерастали в громоздкую минуту неловкого молчания и любования. И все это встреча с тем, кто оставил тебя на обочине прошлой жизни, и ты, наконец, встречаешь его спустя столько времени с багажом памяти, абсолютно счастливый до этого и несчастный сейчас, потому что не было его и его улыбки. Все перестаёт казаться ярким и лишь единственный источник света — это абрис его расслабленной фигуры, губы которой дергаются приветливо и впервые влюблённо.       Кашель, покинувший тёплые напряжённые бронхи, прервал их. Остекленевший взгляд Чимина оживился, теперь дыхание его, учащённое и прерывистое, единственный звук, слышимый каждым. Он прокашлялся вновь.             — Надеюсь, пицца такая же горячая, как и её доставщик, — Чимин волнительно всмотрелся в бейджик и продолжил, — Ким Тэхён.       И вот он, нашедший себя в этой удивительно неловкой ситуации, смело поднимает взгляд. Абсолютно его тип.             — В противном случае, я вызову Вас снова завтра ночью.       Следующим вечером Ким Тэхён слёзно умоляет Хосока выйти за него в ночную смену, чтобы этой же ночью столкнуться с ячменной феей губами.