Комплименты

— Что же, доктор, ваше последнее замечание обнажает в вас человека умного и удивительно наблюдательного. — Боюсь, мне далеко в этом до вас, Гарак. — Мне стоит расценивать это как еще одну попытку разоблачить во мне шпиона? — Отнюдь. Вы поразительно тонко чувствуете натуру тех, с кем имеете дело, а ваш непревзойденный интеллект не устает меня поражать. — Признаться, как простому портному мне странно слышать подобное от вас, ведь ваши внимательность и острый ум обеспечивают безопасность всей станции — во всяком случае, в том, что касается медицины. — Ну что вы, Гарак, медицина — всего лишь моя профессия, тогда как вы выходите далеко за рамки своего ремесла, разворачивая перед собеседником всю глубину и многогранность поэзии и прозы Кардассии, которую я раз за разом, как вы неоднократно отмечали, оказываюсь неспособен постичь. — Вы слишком строги к себе, доктор. Между тем я давно пришел к убеждению, что только вы на этой станции умеете поддержать по-настоящему интеллектуальную беседу. — О, интеллектуальность нашей беседы — это целиком и полностью ваша заслуга, Гарак. Если бы вы не предлагали столь интересные темы и нетривиальные идеи к рассмотрению, я, вероятно, был бы куда как более скучен в ведении дискуссии. — Дорогой мой доктор, неужели вы не замечаете, насколько прекрасного собеседника я обрел в вашем лице? — Это очень лестно, Гарак, но все же не спорьте — прекрасного собеседника обрел в вашем лице я. — Однако мою оценку, вне всяких сомнений, подтвердила бы добрая половина станции. Вы окружены людьми, которые, как и я, высоко ценят ваши личностные качества. Не станете же вы отрицать, что притягиваете взгляд и обращаете на себя внимание? — Разве что насмешливые взгляды можно расценивать как неподдельный интерес. Вы же, Гарак, загадочны и непостижимы — одно это уже не может не вызывать восхищения. — Если из нас двоих кто и вызывает восхищение, доктор, так это вы. — А вот и нет, это определенно вы. — Бесспорно, вы. — Однозначно, вы. — Дорогой мой Джулиан, если вы хотели подчеркнуть, как сильно я вам безразличен, вы могли остановиться уже на третьей реплике. — О? Разве это не вы столь настойчиво демонстрируете мне все многообразие вашего пренебрежения? — Вы не кардассианец, я полагал, вы сочтете мое замечание комплиментом. — В таком случае, где же был ваш хваленый кардассианский интеллект, когда вы обвинили меня в безразличии? — Я счел, что вы недостаточно умны, чтобы так быстро разобраться в культурных различиях, которые я столь безуспешно пытаюсь донести до вас столько времени, однако вы перешли всякие границы в этом потоке снисхождения. — Это я перешел всякие границы? Право, Гарак, вы раните меня в самое сердце. Хотя бы тем, насколько же вы недогадливы и слепы. — О, простите, что не ожидал такой прыти от того, чей разум связан Федеральными догматами, которые не могут не вызывать смех у любого, кто... — Гарак, вы совершенно отвратительны. — А вы бесконечно ограничены, доктор. — А еще вы зациклены на маленьком островке культуры, доступной вам, и совершенно неспособны воспринять культурное богатство других развитых видов. — Вы хотели сказать "недоразвитых видов", доктор? — Да как вы смеете! — О, я много чего смею. — В таком случае, предлагаю покинуть бар, потому что если вы не остановитесь, то мне придется заявить во всеуслышание, что вы, ко всему прочему, далеко не лучший портной. Майлз жаловался, что вы слишком низко подрубаете брюки. — Ах, значит, не лучший... — И я убежден, что подобные промахи свойственны вам не только в том, что касается одежды. — Но, конечно, у вас-то с промахами все в полном порядке, ведь именно поэтому в вашей постели надолго не задерживается ни одна женщина. — А, может, мне не нужна женщина в моей постели, просто кто-то слишком самовлюблен, чтобы понимать намеки? — Не начать ли мне с того, что вы намеки не способны даже заметить, не то что понять? — О. О! — У вас не осталось слов? Как прискорбно. — Кажется, вы только что забрали последние. — Даже не начинал. — Так что вам мешает начать? — Обстановка. — Стоит ее сменить. — Что же, тогда действительно самое время покинуть бар, доктор.