в цветастое крошево

      «Извини, так вышло» три раза мигает на экране телефона рядом с по-детски наивными сердечками и отдающим холодящей пустотой именем, грудная клетка заходится в бесшумном крике до обдирающей горло хрипоты; это не сраный Воронеж прогнил до фундамента, а тебя уже сложно каждый раз собирать по кускам из-за разлагающихся внутренностей.       Она дрожащими пальцами набирает наизусть заученный номер, разрезая подушечки в кровь мелким цветастым крошевом экрана, который пару минут назад разбила о подъездную дверь; неуравновешенная сука.       — Выйди, пожалуйста, я на твоём этаже.       И плевать ей с высокой колокольни, что время три часа ночи и мама Антона завтра опять будет ругаться на неё, когда встретит у подъезда; «испортила моему сыну всю жизнь, шалава».       — Маркелова, ты с ума сошла что ли?       Шастун заспанный, в домашних тапочках и наизнанку вывернутой футболке, но он здесь, и это не меняется из года в год. Она молчит, хмурится и просто подходит обнять его, задевая пряжкой кожаной куртки и пачкая щеку разводами от туши; как ни крути, Антон — её родной дом.       — Ника, ты чего?       Он придерживает её за талию невесомыми движениями, позволяя себе запустить руки под расстёгнутую куртку, и ловит в своём голосе те самые, тянущиеся через года, ебанные нотки беспокойства за неё.       — Как у тебя с Машей?       Еле слышно вылетает в плечо, и Антон ёжится, желая провалиться под землю. Посмотрите-ка, ему ведь уже двадцать три, а он всё ещё в этом блядском Воронеже живёт с мамой и папой, потому что Никочка от себя не отпускает ни на шаг, прямо как собачонку на привязи. В школе за одной партой восемь лет, даже если пацаны с класса смеются, что он подкаблучник; в университете пресекать болтливых одногруппниц, когда они шепчутся о том, что Маркелова вообще-то шлюха, спит с преподавателем по философии; да даже в морду около клуба получить, потому что она заигрывает с каждым встречным парнем — это запросто, а потом сообщения в вк посреди ночи «меня совсем никто не любит, как я заебалась», когда её бросает очередной Андрей на Ауди А4.       — Отлично.       Голос у Антона предательски дрожит, выдавая с потрохами, что, вообще-то, нифига не «мне на тебя вообще похуй», как было сказано полгода назад.       — Она хорошая девочка.       Сквозняком проносится от одного уха до другого, а в голове циклично крутится «но ты лучше». Вероника Маркелова — панацея от всех бед, если не учитывать, что главная беда — она сама.       — Что-то случилось?       Хрипло спрашивает Шастун, понимая, что Нике, в принципе, не нужно никаких поводов, чтобы проигнорировать миллион его прощальных «это последняя смска, я больше тебя не люблю», а потом через год написать «на улице дождь, как в то тридцать первое августа»; и вся сотканная изо лжи самому себе придуманная жизнь летит к чертям собачьим в считанные секунды.       — Меня Вова бросил.       Содрогается она, но не роняет ни слезинки; да ладно вам, всё же знают, что бессердечные суки не умеют плакать.       Антон глубоко вдыхает, чувствуя бронхами горечь своей глупости, и хочет её оттолкнуть, но руки не слушаются; «перестань, блядь, выгрызать мне сердце». Быть вечной жилеткой для девушки, которую любишь, заклейменным под гербом «лучший друг» — что же он такого натворил в прошлой жизни?       Ника размыкает руки, отпуская его, и отходит на три шага назад, виновато понурив голову; «ой, только не надо из себя строить паиньку». Шастун на момент подаётся вперёд, силясь ухватить её за запястья, но тут же одёргивает себя; тебя, вообще-то, выкинули на свалку за ненадобностью, может быть, уже пора начать себя уважать? И да, ему бы правда развернуться и без лишних слов скрыться за железной дверью с позолоченными цифрами тридцать два, только он почему-то смотрит на её растрёпанные волосы, и у него сердце в пятки уходит.       — Ну, и еблан твой Вова.       Сквозь зубы выдаёт Антон, а в голове крутится «полюбила бы меня — такого бы не было, что, так сложно было, сука?». И ведь он знает, что нихуя это не сложно; вон, каждая третья на него вешается: «Антон, зайчик, помоги, пожалуйста, ту книжку достать, а я тебе за это отсосу» — а он, долбоеб, Нику в окно каждый день высматривает, с каким это новым хахалем она уехала ебаться.       Она заправляет надоедливые волосы за ухо и поднимает на него свои заплаканные зелёные глаза, и Шастуну сразу хочется этому Вове разбить ебальник, потому что Маркелову до слёз доводить нельзя никому.       — Спасибо, Антон.       Слетает тихим шёпотом с её губ, и мир для него на минуту останавливается, а потом начинает вертеться с новой силой, в два раза быстрее прежнего. Ника ещё немного смотрит на него и уходит, потирая заплаканные глаза грязными руками; вот так всегда — поплакалась о новом неудавшемся ёбыре и «Спасибо, Антон», а ему завтра с Машей целоваться, отгоняя мысли о вечно замечательной Маркеловой.       Он стоит на лестничной клетке, ждёт, пока на два этажа выше хлопнет дверь, и закуривает погнутую сигарету в надежде сдохнуть от этой никотиновой удавки прямо сейчас.