Помост для казни

Сначала ты читаешь «Винни Пуха», «Эммануэль» и собрание рассказов о сексе на тысячу двести семнадцать страниц, а потом в отчаянии двумя пальцами проводишь между страниц книги по прикладной математике или по сочинениям Ленина, передергивая на особо выгнутую корягу дуба в своем дворе. Ваб-ба-лаб-ба-даб-блять! Романтический период был мне не чужд, я все же был человеком до своих двадцати семи лет. Дальше всё пошло через одно место. Теперь я больше похож на загрунтованную картину прежнего себя, покрытую смазанными красками, алкоголем, блевотиной и массой крови с уютной вишенкой в уголке. Почему здесь так странно пахнет лимонами? Конечно, я готов расстаться с Морти в любом из миров, если это сделает его счастливым. Да я могу изолировать себя от всего мира и остаться в своей голове сам на сам с фантазией и памятью, блуждая коридорами бесконечного мрака, с фотографией возрождающегося и вечно гибнущего божка, если это каким-то образом поможет ему. По-настоящему поможет, а не внешней штукатуркой прикроет его опущенные вниз уголки рта. Кажется, я начинаю понимать, почему системы планет, у которых отбирают их центр притяжения, все еще кружат какое-то время по привычной орбите, а потом разбиваются друг о друга. Если отобрать у человека то, что делает его человеком, он начинает кружиться в своих жалких воспоминаниях, забивает на это и принимается с неподдельным экстазом уничтожать себя. Ричард Санчез и его живой щит. Мортимер Смит. Теперь вы можете поцеловать невесту. Конечно, кто-то поставит мне в упрек, что, мол, раз уж ты так его лю… РАЗ Я ЦЕНЮ СВОЮ СЕМЬЮ! То я должен оберегать, не травмировать, не причинять боли. Херня! Буржуйская херня. Конечно, по такой логике я должен был бы не только не возвращаться в семью дочери, дав им тем самым законсервироваться в жизни ебучей Невады, отупеть от телевизора, но и не показать внуку того, что способен увидеть только он, а я лишь помог бы направить взгляд. Я ведь желаю ему зла, знакомя со всеми гранями мира, показывая, что все мы созданы из плоти и крови, что миры бесконечны, что время относительно, но при этом всём остаётся столько тайн. Я желаю ему зла, приближая к этим загадкам вселенной. Как я ужасен, бля-а-ать, ведь объясняю ему, что такое бесконечность, признаваясь в том, что не знаю, что стоит за смертью, даже если умирал в тысячах миров. Эти воспоминания не конвертируются к восприятию человека, даже если расширять возможности мозга до максимума (а это требует ничего себе допинга, который низвездище разрушает тело! И пусть мне еще какой-то спортивный выскочка скажет, что интеллектуальный труд — херня). Так вот, по правилам хорошего тона я возвращаюсь к основной линии — я хотел показать Морти жизнь. Показать это через путешествия, безрассудство, жестокость, травмы. Жизнь как явление вообще и свою собственную в частности. Люди склонны желать, но только желать, разделить своё одиночество. Для них естественно замыкаться в этой сырой камере из кожи и сопеть там, полумертвыми. Но у меня же есть Морти.

Б-блять. Н-н-нахер блять!

Сопли-слюни, где мои шестидесятые обычного мира Земли, когда я не знал, что она имела номер С-137, три цифры в центре и семнадцать по бокам, сука-сука, когда я мог упарываться наркотиками, но стеснялся своего подвыпившего состояния, когда я ковырялся в винчестере сверх-маленького компьютера, пока весь мир удивлялся десятитонным процессорам, когда я носил синие брюки, когда я смотрел на небо и не видел глазами дальше облаков, но видел намного дальше сердцем. Когда-когда. Хотя, мне уже и дела нет до того, что творилось в моей линии жизни до того, как я вернулся в семью Смитов. Они едва знают меня, я знаю о них всё. Первые шаги Саммер, первый стояк Морти. Первый отказ от работы для Джерри. Моя крошка Бет. Морти-Морти-м-мх-х—блять-орти. Кажется, я опять ему грублю. Да нет, не кажется, я приказываю ему заткнуться в ответ на то, что он просит меня натянуть штаны и вытащить изо рта три косяка. Я валяюсь у себя в гараже, это моя крепость, а значит у меня есть полное право возмущаться и орать на всех по мельчайшему поводу. Из старых колонок играет турецкая музыка с затяжным вступлением, добротным и дурманящим, наводящим на мысли о золотой антилопе. Морти садится возле меня и начинает убираться. Перчатки на руках. Резина. Моё заторможенное восприятие оче-евидно. «Боже, Рик, что за пиздец…» Я не знаю точно, тошнит ли меня или я улыбаюсь. Конченное состояние, но оно заглушает все остальные чувства. Бросаю Морти что-то типа: «В большинстве галактик инцест не запрещен, з-з-знаешь-брг-гэх… Почему?! Потому что они умеют модифицировать гены, чтоб не было ебаных мутаций, выродков, так что они там чики-пики-ву-у! Мамочка на папочке, пока братик на сестричке… Ебаный стыд, прости, Морти, просто эти книги законов меня веселят! Ха-ха, бля-а-а.» В общем-то, я даже не врал. Рядом валялись сборники законов правых мировых галактик. Морти цыкнул, что-то брякнул своим ездящим по ушам голосом. Перекачиваюсь со спины на бок, стараюсь согнуть ногу в коленке, подпираю ладонью голову. Изумительная поза тренера по фитнесу, не иначе. Штаны болтаются ненужным привеском в области ступней. Пол приятно холодит тело, кажущееся угольком, выгоревшим до причудливой формы. — ВСТАЕШ-ШЬ РАНО УТРОМ, ШУРУ-Е-ЕШЬ В ШКОЛУ! Учитель учит золотому правилу — истории Америки и мате-бг-х-х-хм-матике! * Морти бросает мне на лицо влажную тряпку. Я вытираю ею лицо, закидываюсь несколькими глотками из фляги (она у меня вечно припрятана во внутреннем кармане), и романтичной походкой ковыляю открывать гараж для проветривания. — Не советую тебе делать это, — Морти хитрит или?... Мелкий сучий сын вырвал меня из объятий моей несчастной рефлексии. Я нажимаю на кнопку поднятия двери, иронично парирую засранцу, но тут до меня доходит, что в очередном порыве пьяного угара я телепортировал нас в какую-то непонятную срань Господню. К моему удивлению местность оказалась достаточно спокойной, никаких монстров вдалеке не виднелось. Море, горы. Ай, бл-э-э-ать. Я не подал виду, что телепортировал нас в моё сраное секретное убежище, куда приходил иногда, чтоб закинуться галлюциногенами местных растений, посмотреть на закат, поплавать в море. Почти как обычный человек на ебучем курорте Сант Бич, с одним отличием — это все же был я, а не какой-то олигофрен с короткой палкой между ног и прицелом на цыпочек в левом глазу, а на выпивку и жратву отеля — в правом. По этому мирку я бродил в одиночестве, но теперь допился до того, что прихерачил сюда весь дом. Похвастаться, что ли? Идиот. Бет не простит мне очередных трещин на дорожке к дому, которые образуются по возвращении жилища в родные края. Морти подходит ко мне сзади, втянув щеки и слепив губы рыбкой. — Здесь красиво. М-м-мх… Голова, моя чертова башка. Небо было бирюзовым. Песок лежал чередой черных и белых полос, тёплый и сухой. На чёрных полосах кое-где виднелись водолюбивые растения. Пики гор были окутаны разреженными облаками фиолетового и розового цветов. Вода казалась тоже розовой, её движение было медленнее, чем у нас на Земле. Неспешно волны облизывали берег, вальяжно втягиваясь обратно в пучину. Рифы по правую сторону от нас блестели каким-то диким изумрудным блеском, завлекающим и потусторонним. За рифом стояла небольшая беседка, которую я когда-то там устроил. Из дерева, залакированного отталкивающим воду покрытием. К ней вела чреда красноватых камней. — Да, бля, офигенно. Пошли, покажем этому мирку, как купается Диана.** Я не сообразил каким образом так лихо ебнулся в воду. Морти вытащил меня, дав затрещину. От этого я очнулся, потрусив головой в разные стороны. — А где остальные? Саммер? Морти уже снимал с себя футболку. Мне не хватило воздуха в лёгких чтоб ругнуться, потому я скупо закашлялся. — Они как раз ушли на ночное кино, когда ты телепортировал дом. Пофиг, пошли купаться, только приди в себя, Р-рик. Два глотка бренди и, клянусь, я был в полной боевой готовности крушить стены Нептуна. Воздух тут был особенно насыщенным, потому задерживать дыхание удавалось до пяти минут без особых усилий. Мы наловили кучу галлюциногенных синих растений, достали охапку цветных камней, выловили какую-то рыбешку, похожую на красноперку без глаз. Время проходило незаметно, снимая с меня слой за слоем похмелье и изжогу, добавляя телу спортивной готовности влезать в конченные приключения без реальной на то мотивации. Мы ржали, как кони. Мне кажется, я теперь веду рассказ в прошлом времени… значит, это всё уже было. Да. Много-много лет назад. Четыре? Не такой уж и срок. Мы ржали, а значит, закинулись. Упоротые кровные родственники на берегу черно-белого пляжа. Конь на Е4, мать твою. Мы развели костёр, сварганили какой-то еды, притащенной из холодильника. Была выпивка. Много выпивки, которая мне заменила кровь, а вот у Морти она вызвала усиление эффекта наркотика. Нам было слишком весело, мы даже набирали в руки воду с песком и визжали от восторга, просто глядя на это. Тогда я рассказал Морти о том, что такое «сет» и «сеттинг» в наркоманском сленге. Господи Иисусе. В таком состоянии мы начали играть в правду или действие. Я один слышал эти колокола собора Богоматери? Или Спаса на Крови, блять, которые сопровождали моё падение в Ад? Вся моя жизнь — это резюме для того, чтоб мою задницу жарили в Пекле так, как ничью другую. Возомнивший себя богом алкаш с мозгом упоротого циника. Г-гения. Гений. Педофил? Я гребу, блять, эта тема с педоскандалами… Л-л-лол-ита, ему же шестнадцать уже стукнуло, шестнадцать. Тогда было, по крайне мере. Ох, блядство. У меня медленно закипает что-то внутри. Я чувствую, что на меня начинает действовать то, что я принял тридцать минут назад, перед тем, как начал писать это сумасбродство. Мортимер Санчез, конечно, какой он Смит, если в играх на правду или действие берёт своего старика на слабо и заставляет пантомимой изображать поцелуй с Смажфубдом? Только Санчезы могут быть такими конченными, Смиты пусть остаются в слоях земной атмосферы и сосут пальцы, измазанные в сахарной пудре. А у нас тут «Сладкий фильм», попрошу.*** Сосут пальцы. Ха-ха. Я такой самоуверенный. Господи прости меня, аха-ха, но Бога нет, бум! Пиз-з-дэ-э-эц, в лицо! Ахах, надо найти коня, которому скажу это всё… Опиум как раз в кармане. Межгалактический опиум. С днём рождения, Р-рик, старина. Надеюсь, что ты скоро осознаёшь, что не пишешь это всё в своём дневнике, а валяешься в параше бунгало элитного отеля «Галакси-свит», обдроченный, не спавший неделю, накачанный по горло всеми синтетическими препаратами, которые смог добыть в округе и, что достаточно круто, одет во всё чёрное. Жизнь удалась, потому что пол в этом ебучем отеле такой чистый и так пахнет, словно я зарылся носом в девственные сады богинь. Вот откуда лимончик. Да, пляж, помню-помню. Морти. Тогда тоже был мой день рождения, на который я клал с большого парадного выпада. Ну-ну, давай! Ты, да. Скажи мне, как ты можешь трахнуть кого-то, кто этого не хочет? Очевидные выходы: изменить его физическое и психическое состояние. Можно выебать его клона, можно просто вырубить и выебать, можно ещё угрожать и выебать. Но если тебе хочется не участвовать в акте только со своей стороны, не быть насильником и диктующим правила, а быть второй половиной действия, понимая, что человек готов принять тебя? Что… Окей, а если этот человек твой ебаный родственн-н-н… Пизды единорога, соки матерр-риков, как мне херово. Что тогда?! А если я скажу тебе, что это касается на самом деле не просто плотской прихоти, которую можно подавить химическим воздействием на мозг? Наркоманский оргазм иногда наступает в тот момент, когда идёшь поссать и просто снимаешь с себя штаны. Ебучая ткань делает своё дело и ты как будто вздрачиваешь без сознания, после чего накатывает лёгкая волна расслабленности. Ну вот, сейчас что-то типа этого и случилось. Чтоб отвлечься, я записываю все эти рефлексирующие над собой штуки куда-то в голову, перетекая из матюкливолго мудака в более-менее Санчеза. Я воспользовался моментом. То есть, я просто обнимал Морти, держал его руку. На моем лице в те моменты ползали всяческие тупые выражения, в одном из которых я точно помню намёк на слёзы. Очень жалкое зрелище. Кусок мяса с уродливыми слабостями. Где есть правила, там всегда стоит их нарушать. Сам создал, сам уничтожь. Тогда я набрал в руки чёрного песка и насыпал его в руку Морти. Он довольно пропустил его сквозь пальцы, изучая ощущение. Я потрепал его по голове. Он улыбнулся. Блять! (Это я ш-ш-ща-а выбегаю из сортира с кислой и злой ухмылкой на лице. Мрачная злоба, о, да! Бармен! Л-л-л-лойд! Выпить!) Я ответил на улыбку. Мы просто сидели и разговаривали, он делился, какие ощущения испытывал в ту секунду, я же ему описывал свои первые путешествия, какие-то из тех времён, когда я колесил по галактике в качестве музыканта, рассказал о Стенфорде Пайнсе, о мире с тысячами ориентаций, о бенгальских болотах, о Сен-тундре, о том, как сделал из змеи воздушный шарик. Морти хохотал, пародировал меня, рассказывал о проблемах в школе, о кружке, где когда-то пускал ракеты. Чушь, которая грела меня сильнее абсента, смешанного с пастисом. Мы разговаривали, я прижимал его в особо эмоциональные моменты рассказа башкой к своей груди и трепал по волосам, он хлопал меня по спине и хохотал, держась за живот. Мы были, кажется, в плавках. Может, нет. Похуй. А больше ничего и не было. Я уложил Морти спать и телепортировал дом назад. Пошел в гараж, собрал вещи и сбежал нахрен. И это последняя строчка! Мимо меня снуют официанты с бутоньерками в петлицах. Если им туда положить собачье дерьмо, они все равно были бы такими же отстраненными и приветливыми, как сейчас. Я не помню, как оказался в этом отеле. Последние четыре года с моего второго побега с Земли, С-137, стали для меня огромным перевалочным пунктом с удвоенным количеством неадекватного дерьма. Если бы я сейчас сдал анализы на межгалактической станции проверки здоровья перед полетом, меня бы записали в ряды мёртвых. Но я себя знаю, меня сломать очень сложно. Сколько вот уже пытаюсь сам. Нет, ну конечно я соврал. Всё там было. Блять, что я с ним сделал. Взял и… И сказа-э-кха-кха-а… Дал ему вдохнуть порошка, вызывающего повиновение. Абсолютное. Зачем описывать дальше?! О, как это зачем. Нет, я трахал его не потому, что он напоминает мне себя в детстве или моих мёртвых братьев или, блять, жену, нет, я трахал его, потому что это был Мортимер Санчез, с ебаным еврейским именем и с совершенно иррациональным поведением заскорузлого подростка. Что ещё надо мужчине, блять, чтоб сойти с ума. Конченность, например! Загадка или тупость — что-то, что заставит обернуться. Он, как моя противоположность, удивлял меня и вот я впечатлился настолько, что вставлял ему в рот, пока не почувствовал мягкое сжимание глотки на конце, настолько, что забыл имя своей матери. Проклятье, ха-ха-ха! Я жалею об этом? Нет. Я никогда об этом не пожалею. Это был тот момент обладания, за который можно продать очень многое. Как Мух-х-ибби**** писал, ик-к, мол, отдал я свое сердце тебе и нахуй оно мне назад нужно, повелевай им, дружище. Это было не то чувство, когда ты вдохновляешься ножками проститутки или какой-то девчушки в баре и готов открыть тайны за её шелками, это было обладание запретным, тем, чем ты бредил в неистовой горячке, как мелкий сосунок мечтает о молоке, как собака, рычащая на учуянную добычу. Я совершенно не сожалею. Но я знал, что мне нужно расплатиться за это. Потому что Морти не забыл бы это, а это был не его выбор. И я ему, типа, испортил жизнь, нихрена себе. Ха-ха!

ЕЩЕ РАЗ С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, САНЧЕЗ!

* Песня «School Days» Чака Бэрри. ** «Купание Дианы», картина Франсуа Бушэ. *** «Сладкий фильм» — фильм режиссера Душана Макавеева, 1974 год. **** Мухибби — псевдоним султана Сулеймана, под которым он писал стихи.