Предатель

Собственно, он ведь ничего такого не делал, да? Не убивал людей, не приступал этого главного человеческого закона. А ведь даже убийцы, массовые убийцы и самоубийцы, люди чрезвычайно жестокие или злые — даже они попадают в Рай. Если раскаиваются. А Эдмунд раскаивался. Ещё как. Времена меняются — верно? И любые ошибки сглаживаются и даже забываются. Уходят в небытие времён, остаются где-то там, в прошлом, на грани фантазии. Уж тем более, ошибки, совершённые в Нарнии. Сколько там прошло? Тысячу лет? Больше? Очень много насыщенных лет. К тому же, Эдмунд со своими родственниками-соправителями и сами прожили в Нарнии столько лет, целую жизнь. Были вместе Королями. Вместе с ним. И доверяли же ему всё это время! …Что не мешало ему казнить себя. Лишь приумножало укоры совести. Канитель времени пробежала с момента его… промаха. Жизнь в Нарнии, год в Лондоне, спасение Каспиана, новый год в Англии, путешествие к краю света и скучно-бесконечная жизнь на Земле. Любый бы уже давно посмеялся над своим прошлым, сказал бы: «Ну, все совершают ошибки», — да спокойненько забыл. Особенно, учитывая, что семья об этом юноше тактично не напоминала. А младший из мальчиков Пэвенси не мог успокоиться. Ну, не получалось. Не мог отпустить себе собственный грех. Хоть и понимал, что раз простили семья и общество, простил сам Аслан, отпустить его просто необходимо. Ладно, днём было хорошо. Он учился, резвился, увлекался, свершал подвиги и занимался ещё множеством полезных дел. Благо, жизнь у него была насыщенная. А иногда выдавались целые месяцы приятного спокойствия. Тихих и полных приятных снов ночей. Когда на весь мир было плевать, что уж говорить о проблемах с собственной совестью. Но такие ночи бывали редко. Чаще же с приходом темноты в мир вокруг… …темнота приходила и в мир внутри. Внутри Эдмунда. Внутри предателя. К чему суды да пересуды? Всё равно ни к чему путному не придут. Да, мальчик виновен, но наказание он уже выбрал для себя сам, давно и надолго. Непосильное наказание для его юношеских плеч. И для ослабшего разума. Он раз за разом перебирал себя по кусочкам, находя всё один вывод: прогнил. Одно заключение — предатель. Как клеймо на всю жизнь, как мерзкое, липкое и грязное, но заслуженное имя. Предатель. Предать можно многое и многих. От многого отказаться. Многого возжелать. Предать можно и друзей, и роту, и страну, и команду на соревнованиях, и бизнес-компанию, и, пожалуй, даже запросто себя. Кстати, и оправдание — правдивое и подходящее — найти можно. Но как можно предать семью?! Тех, кого тебе даровал Господь?! Тех, кто должен быть ближе и милее сердцу, чем что и кто угодно. Семью, которая за тебя действительно и в огонь, и в воду. А вот Эдмунд взял и бросил их. Трусливо и жутко самодовольно. Блин, будто подвиг какой совершил! Эдмунд ненавидел свою ошибку, ненавидел себя и своё прошлое. Хоть всегда внешне был спокоен и никогда не упоминал о нём. Ещё чего. Угрызения совести давили его изнутри. Холодно, жёстко, безжалостно. Душили юношу по ночам, выступали холодными каплями на лбу, всплывали воспоминаниями во снах. После которых просыпался Пэвенси ещё более усталым, чем засыпал. И чтобы не поддавать им, этим страхом вновь повторить ошибки, этим угрызениям, колебаниями и камням на сердце, он старался быть лучшим во всём. Действительно лучшим, а не избалованным мальчишкой, которому звание «лучший» досталось так, по прихоти. Лучший брат, лучший сын, лучший друг, лучший матрос, лучший ученик и работник. Не всё давалось ему легко, но он старался. Ибо чувствовал потребность. И лишь раз он позволил своей эмоции вылиться наружу. В нескольких полуутешительных словах. — Ты не знаешь, Юстес, когда я в первый раз оказался в Нарнии, то был ещё похуже твоего. Ком в горле, болезненное напоминание о старых ранах. И снова на языке слабый, вязкий вкус «Турецких сладостей». — Ты был всего-навсего паршивцем. А вот я побывал в шкуре предателя. И снова это поганое слово. Застревает в голове и гулким звоном бьётся об стенки разума ещё минут пять. Или сорок. И что бы Эдмунд не делал, как бы не заглаживал вину, каким бы молодцом ни был… …это слово никогда по-настоящему не отлипнет от языка. И каждый раз, когда парень выговаривает его, хочется долго-долго полоскать рот, чтобы смыть этот вкус. Вкус старого самого себя. Мерзкого, гнусного и подлого. Вообще, совершенно ужасно пробовать на вкус себя. Из глубин непременно выходит то, что, казалось, было похоронено под тоннами прошлого. И это «то» остаётся несмываемым послевкусием во рту. Мешает по ночам спать. Как бедняге Королю Эдмунду. Застрявшего мыслью в своём главном грехе. КОНЕЦ.