Рана

Мир лежит на его ладони, Твои же раны станут его шрамами. Так помни, что, когда придет ночь, Ему нужны будут твои объятия, Ведь чтобы быть непобедимым, Ему нужна твоя любовь!

      — Боунс, не глянешь, что за хрень? Рука болит… — проныл кадет Кирк, который пятью минутами ранее таки победил, благодаря своему великому компьютерному гению, непроходимый в Академии Звездного Флота тест Кобаяши Мару. Сейчас он бы лопался от гордости и тщеславия, если бы левое предплечье не прострелило болью, едва они вышли из тренировочного класса. — Боунс, умираю… слушай, у меня кровь идет!       — Иди нахрен, сумасшедший! — отмахнулся доктор Маккой, простой сельский врач, заброшенный жестокой судьбой в эти казенные стены, который до настоящего времени еще не «выфегел, офигев», от поступка своего закадычного друга Джеймса Ти.       — Я серьезно! — Кирк догнал Леонарда и ткнул пальцем в свой рукав красной кадетской форменки, на котором выступило кровавое пятно.       — Ладно, в общаге поглядим, — сдался Леонард, уже догадавшись, в чем дело. «Интересно, кто этот „счастливчик“, которому не повезло стать парой этого шила в моей многострадальной заднице? Надо вычислять, а то симптомы каждый раз все тяжелее».       Так уж вышло, что пару сотен лет назад, после Евгенических Войн, один ученый-пацифист решил доказать идею, что у каждого на Земле есть вторая половинка. Он разработал вещество, способное показывать двоим, что они предназначены друг другу. На клеточном уровне организм узнавал свою «пару», с которой ему будет максимально хорошо существовать и размножаться. Поначалу это проявлялось в том, что у предназначенных друг другу людей появлялись на руках одинаковые порезы — круги, символы, полоски… Вскоре весь мир охватила «любовная лихорадка». Только идиот не искал свою пару. Одному Амуру известно, как власти справились с этой истерией, но спустя много лет в веществе отпала надобность, изменения произошли на генном уровне и пошли дальше: вместо символа на коже при личной встрече у предназначенных природой партнеров расцветали имена друг друга — все такой же кровавой раной. Поначалу это была лишь царапина, но чем дальше друг от друга находились потенциальные партнеры, и чем дольше не образовывали эмоциональную и физическую связь, тем глубже становилась рана, тем сильнее она кровоточила. Потому-то доктор и подумал, что нужно действовать, а то иначе его любимый друг окажется в глубокой жопе, если через пару дней его пара свалит в глубокий космос.       — Боунс, а что за хрень…       — Джим, а сам как думаешь? — Боунс косился на рукав Джима, который уже промок от крови. Хреново…       — Но я же всех вас знаю. Тех, кто проходил со мной тест. Погоди, там же еще был препод… Боунс, моя пара — старый профессор-пердун. Я утоплюсь в нашей общей душевой! — Джим уже готовился пасть смертью храбрых, но его осадили:       — Не паникуй. Наш душ — звуковой, к моей радости. И после утопления твоя задница не будет столь же сексуальной, так что уймись.       Вот так, переругиваясь полушутя, они добрались до комнаты, где Джим содрал с себя форменку и с удивлением уставился на расцветшую на предплечье рану: Счн Т’Гай Спок.       — Боунс, все еще хуже. Это мужик, и он — китаец! — прокричал Джим другу, который перебирал аптечку в поисках необходимого. Но сам Кирк уже понял — у его пары вулканское имя, в Академии тот явно на экскурсии был, а потому Джим помрет от кровопотери к чертовой бабушке.       — Что? — проорал в ответ Маккой. — Джимми, ты, как всегда, звезда вечера. Сейчас добрый доктор сделает укольчик, это ненадолго поможет…       — Себе суй в задницу свою иглу! — Кирк нахохлился, но укол стерпел и позволил перевязать рану. Отмечать победу расхотелось.       А утром его вызвали на дисциплинарное слушание. ***       Когда Джим заслушал претензии в свой адрес, вполне резонно воспылал желанием узнать, кто же подал иск. В груди прострелило почти физической болью, когда проводящий заседание адмирал назвал:       — Лейтенант-коммандер Спок, — и Джим пропал.       В ходе их перепалки, а по другому это не назвать, он огрызался на автомате, во все глаза глядя на единственного вулканца в рядах Звездного Флота. Это не был старый пердун-профессор-китаец, черт возьми! Это был препод из его эротических фантазий. Едва старше его самого, высокий, стройный, с дурацкой прической, но Господи-Боже… эти глаза. Темные, яркие, и настолько невулканские…       Зря он зацепил память его отца. Джим вспылил, но не успел придумать новую остроту, как прозвучал сигнал тревоги. На планете Вулкан, чьи жители были одними из основателей Федерации Планет, случилось какое-то дерьмо.       Дальнейшее Джим помнил, как в тумане.       Вот Боунс тащит его с собой на корабль и колет какую-то дрянь. От аллергии Джим даже забывает про зудящую от бинта руку. Вот он уже орет на мостике, еще кадр — и он старпом-камикадзе, потом старпом-камикадзе в ссылке, а потом, бац, и уже капитан. А там и Землю спас. И все это в опасной близости от своей пары, который поначалу смотрит на него как на кучу дерьма, потом как на большую кучу дерьма, потом виновато, а потом с доверием и, кажется, уважением.       А потом Спока на транспортаторе поцеловала Ухура, и мир Джима разлетелся на куски, подобно погибшему в черной дыре Вулкану. У его сынов ведь не бывает своей кровавой половинки?       Сейчас, отправляясь на свою первую миссию в качестве уже полноправного капитана корабля (такой вот карьерный рост, бля), Джим думал, что это будет сложно. Его партнер уже состоит в отношениях, а рана с каждым днем все больнее разъедает кожу. И Кирк абсолютно не представляет, что с этим делать. ***       — Поговори с ним, — Боунс в очередной раз ставит гипо, отмечая, что тот действует все хуже и хуже, да покрепче затягивает бинты. — Это не может долго продолжаться.       — У него самая сексуальная девушка корабля, док, — хмуро отвечает Кирк, натягивая золотистую форменку. — Он терпеть меня не может, и в вулканской культуре нет этого дерьма с предназначением.       — Он же гибрид!       — Но ты сам говорил, что гибрид полностью зеленокровный…       — Капитан, доктор, если вы не прекратите издеваться над цветом моей крови и формой моих ушей, я обращусь к своей человеческой половине и придумаю достойный ответ. Но с вероятностью девяносто шесть целых, четыре десятых процента это спровоцирует новую, как вы выражаетесь, перепалку между нами, а это недопустимо среди старшего офицерского состава.       — И не поперхнется даже! — закатил глаза Маккой, когда как Джим мучительно краснел от этой отповеди. Спок, как всегда, передвигался бесшумно, но от его присутствия боль в руке становилась куда меньше, и кровь почти не шла.       — В моем организме не предусмотрено такой функции, доктор, к вашему очевидному неудовольствию. Капитан, я принес вам отчеты инженерных служб. Ознакомьтесь до конца смены. Разрешите мне направиться в лаборатории?       — Разрешаю, — пробормотал Кирк, беря падд со все осторожностью, чтобы не коснуться изящных пальцев. — Извини, Спок. Вышло неловко.       — Вы нездоровы, капитан?       — Потому что попросил прощения? — улыбнулся Джим.       — Потому что у вас учащенный пульс, гипотония, анемичность кожных покровов лица и…       — Я в порядке, Спок, спасибо, — выдавил Кирк очередную улыбку, но Маккой вмешался:       — Ни черта он не в…       — Боунс. Заткнись, — бесцветный командный голос капитана и впрямь заставил доктора молчать. — Идите, коммандер, я вызову вас на мостик, если появится необходимость.       — Так точно, капитан.       Спок ушел, а Джим уставился на Леонарда в праведном гневе:       — Я же просил тебя…       — Когда ты истечешь кровью, я палец о палец не ударю, ясно? Тоже мне, Ромео благородный. Джульетта твоя не подарок, конечно, но выбора у тебя особого нет…       Джим со вздохом поднялся и ушел из медотсека, не зная, как объяснить другу, что вопреки его претензиям к вулканцу, каждый день влюбляется все сильнее? Да, на мостике Спок порой отчитывает его как школьника, вечно твердит о нелогичности и импульсивности, то и дело тычет лицом в его недостаток опыта, и делает это с таким лицом, что впору его ненавидеть. Но как объяснить Маккою, что тем же вечером Спок приходит в его каюту с набором трехмерных шахмат и в ходе игры рассказывает, как из подобных ситуаций выкручивались другие капитаны, подсказывает кучу лазеек в Директивах, которые на первый взгляд не очевидны, потом спрашивает, не был ли он резок на мостике, и Джим изо всех сил трясет головой, мол, нет, потому что готов душу продать за эти вечера, ведь потом рука не болит до утра, а на простыне почти нет кровавых полос.       Но вскоре становится понятно, что он слишком отчаянно ищет компании Спока, и тот совсем забросил свою девушку. Поэтому, когда в один из вечеров Спок не приходит, Джим еще пару часов смотрит на шахматную доску, а потом не может уснуть от чувства сочащейся через бинт крови.       Если бы Джим знал, что его старпом сейчас не на свидании, а пытается медитировать в своей собственной каюте, возможно, ему стало бы немного легче. ***       Спок в очередной раз вдохнул расслабляющий дым благовоний и отказался от идеи глубокой медитации. Ровно двадцать три часа назад он принял решение свести общение со своим капитаном до возможного в их случае минимума по причине… своей эмоциональной скомпроментированности. Поначалу гениальный кадет вызвал в Споке интерес исследователя и нелогичное раздражение, а позже и ярость, вспышку которой он так себе и не простил (что тоже нелогично), но чем больше им приходилось общаться, тем больше и больше Джим вызывал симпатию. Как думал Спок сначала, дружескую. Еще бы, Кирк быстро учился, старался доказать себе и другим, что он может занимать капитанское кресло, что в нем достаточно логики и ответственности, чтобы не погубить корабль и экипаж. И с каждым днем Спок все более уверен, что так и есть. Поэтому беседы и шахматы стали неотъемлемой частью их вечеров, пока не случилось… событие. Когда Спок зашел в медотсек, Кирк и Маккой привычно шутили на тему их физиологических различий, к чему Спок привык и уже не принимал это за грубую насмешку. Зато вид капитана немного озаботил. Слишком частое дыхание, переутомление, бледная кожа. Вот тут-то это и случилось — Споку нестерпимо захотелось прикоснуться к Джиму, ощутить его под чувствительными пальцами, понять, что с ним не так, и нелогично защитить его от этого. Стоило ли говорить, что от друзей он сбежал, будто за ним ле-матья гонится? Но те не поняли этого, для них он все так же гордо и степенно удалился, хотя одним вулканским богам известно, чего стоило коммандеру сохранить стройность шага.       Спок не привык врать себе. Поэтому последующая медитация дала ответ — он эмоционально заинтересован в капитане. В переводе на человеческий — влюблен. И несмотря на то, что он мог контролировать свои эмоциональные порывы, коммандер иррационально боялся, что Джим узнает о его нелогичных чувствах, и их едва зародившейся дружбе придет конец. Решение пришло само собой — чем меньше он будет видеть капитана, тем меньше шансов выдать себя при встрече. С абсолютно недопустимой грустью он решил отказаться от их вечерних посиделок за шахматами. Капитан расстроился, но, кажется, не слишком обиделся. ***       Теперь Джим довольствовался лишь видом спины Спока на мостике во время их смены. Странно, но Спок теперь все меньше его осаживал, и Кирку до боли не хватало этих пикировок. Он впервые за много дней вновь ощущал себя пустым местом и молился, чтобы кровь сквозь бинты не пропитала форменку. Объясняться с экипажем, а тем более, со Споком не хотелось. Визиты в медотсек стали почти ритуалом, Маккой миллион раз грозился «вытрясти из бесчувственного гоблина душу», вспоминал, что ее нет, успокаивался, но только до следующего визита Джима. Который становился все бледнее и прозрачнее с каждым днем. И если бы Спок не был так занят борьбой со своими чувствами, непременно заметил бы неладное. Но он не заметил. Он думал, что одной смены на мостике слишком много, а потому в конце недели решился и запросил перевод в гамма смену, объяснив это тем, что в лабораториях кратно увеличилось число экспериментов, требующих его участия.       Когда Кирк каждый день стал ненадолго приходить в лаборатории, Спок не знал, что придумать. Потом решил перемещаться между лабораториями почаще. А Джим, наконец, понял, что его избегают.       — Я не знаю, что делать, Боунс. Кажется, он догадался, что я разве что слюни на него не пускаю, и теперь бегает от меня, как от прокаженного. Конечно, с такой-то девушкой. На кой черт ему бледная немочь?       — Совсем нюни распустил?       — Нет, док. Я, кажется, влюбился.       И Маккой понял, что все реально плохо. Надо было привлечь для моральной поддержки капитана кого-то еще. Скотти и его шотландский виски пригодились как нельзя кстати. Когда после энной рюмки выпитого Кирк, наконец, рассказал главному инженеру о своей проблеме, тот хотел сказать, что Ухура, вообще-то, давно встречается с ним, но количество выпитого не позволило восстановиться связи мозга и языка. И Джим остался в неведении, а утром Скотти забыл, о чем шла речь.       После той попойки Джим решил не навязываться. Он и так уже все испортил. Они могли бы хотя бы дружить, и этого было бы достаточно. Но не вышло. И Кирк перестал осаждать лаборатории, вот только слухи о его бледности и прозрачности уже достигли всех уголков корабля. Кроме дальней лаборатории с одним вулканцем, который ушел в работу от неразделенной любви и забыл вернуться.       Когда кровь впервые промочила повязку и выступила на рукаве желтой форменки, Кирк поведал всем, что поранился, когда помогал Скотти в инженерном, а потом забыл сходить к врачу. Получил на падд сообщение от Спока, что «капитану нелогично копаться в гондолах, и нужно ответственно относиться к своему здоровью». Как он не разбил падд об пол прямо на мостике, одному Ктулху известно, но на второй день начались вопросы, и Джим поймал себя на мысли, что не помнит, что он говорил в ответ на них. Кажется, Ухура ему сочувствовала, что его партнер далеко. Черт!       В это же время Спок сидел в своей каюте и… нет, не медитировал. Он глушил андорианский бренди, потому что сегодня весь корабль разве что не орал о том, что у капитана есть пара и он страдает в разлуке. Хотелось быть на Вулкане в момент взрыва и никогда не встречаться с этими глазами цвета неба, которые никогда не посмотрят на него с любовью. ***       На следующий день Джим чувствует себя просто отвратительно, но из упрямства не сдает мостик Сулу или Споку. Когда рукав уже мокрый и красные капли бьют об пол мостика, Чехов, в свою очередь, бьет тревогу и вызывает лазарет. Лазарет не вызывается, потому что Боунс проводит планерку, а когда отвечает, Кирк уже почти сползает с капитанского кресла и едва ли в сознании.       Леонард вспоминает все известные ему маты на человеческом и успевает перейти на клингонский, прежде чем Джима укладывают на койку, он вспарывает на нем рубашку и видит, что рана с ненавистным ему лично именем разъела руку Джима почти до кости.       — Идиот, — беспомощно шепчет Боунс, накладывая кожный регенератор и ставя капельницу с укрепляющим организм составом.       Затем плюет на субординацию и вызывает Спока в медотсек.       Тот приходит очень быстро с видом «не отрывайте меня от моих инфузорий».       — Доктор?       — Ну что, доволен? — Маккой кивает на лежащего Кирка, слившегося цветом лица с простыней.       — Я не вполне понимаю, — Спок смотрит на Джима и бледнеет сам. Ему больно за него, хоть он и понимает, что тот страдает из-за того, что навсегда встало между ними.       — Не понимает он! Пока ты хотя бы показывался на мостике, все было терпимо, но ты совсем от него спрятался. Если Джим тебе не нравится, еще не причина мучить его, чертов гоблин!       — Доктор, я не понимаю, как могу быть повинен в том, что партнер капитана сейчас вдали от него? — даже произнести это было больно, но Спок справился.       — Ах, неповинен он… А Джим еще чувства его бережет! «У Спока такая девушка! Спок меня презирает!» — передразнил Маккой Кирка. — Ну что ты вылупился, как клингон на триббла? Ты — пара Джима, но из-за твоих шашней с Ухурой он молчит и довольствуется теми жалкими минутами, что вы бываете вместе, чтобы не истечь кровью. Но ты и это у него отнял…       — У меня нет шашней с лейтенантом Ухурой, — еле слышно проговорил Спок, до которого, наконец, дошло, что загадочный партнер Джима — это он сам.       — Гоблин чертов… как это — нет? — тут уже Маккой немного перевел дух и снизил тон.       — Нийота нашла здесь свою пару, это наш главный инженер. И, как вы можете догадаться, мы более не состоим в романтических отношениях.       — И ты молчал?       — Вулканцы не обсуждают такие вещи открыто, доктор. Почему Джим скрыл правду? Это же крайне плохо отразилось на его эмоциональном и физическом состоянии?       — Он не хотел лезть в чужие отношения, которых, как выяснилось, нет, и не хотел навязываться и портить дружбу. Ты теперь знаешь. Я обещал не говорить, но не могу смотреть, как он загоняет себя в гроб. Что ты будешь с этим делать?       — Когда капитан очнется?       — Через пару часов.       — Проследите, чтобы он не отправился на мостик, а получил отдых. Мне необходима медитация.       С этими словами Спок ушел, а Маккой только и мог, что материться дальше — вот же зеленокровный гоблин! Медитировать он пошел! Черт! ***       Джим действительно пришел в себя через два часа и был отпущен в свою каюту. Через минуту в дверь, которая соединяла его каюту с ванной, постучали. Это мог быть только Спок, так как ванная у них была общей, а каюты смежными.       — Да… — тихо отозвался он, зная, что Спок все равно услышит.       Старпом вошел к нему одетым не в привычную форму, а в мешковатые вулканские одежды, от него пахло приятными благовониями, и Джим понял, что умрет прямо сейчас. От желания и боли.       — Простите, что я без приглашения, капитан, — Спок остановился в паре шагов от него, не понимая, как можно было не замечать происходящего с Джимом все это время. — Я говорил с доктором Маккоем о вашем состоянии.       — Что? Ты знаешь? Боже, Спок, прости, я… — Джим и сам не знал, что несет, потому что впервые понял, что значит настоящая паника.       — Ты не оскорбил меня ничем, Джим, за что ты извиняешься? — Спок подошел и, будто на что-то решившись, взял Джима за руку, что того словно отрезвило. Мягкое покалывание разнеслось от кончиков пальцев, даря удивительное успокоение.       — Что ты делаешь?       — Пытаюсь объяснить, что ты был не прав, подвергая себя абсолютно нелогичным мучениям. Признаю, в этом есть и моя вина. Ты был введен в заблуждение по поводу моих отношений с Нийотой.       — В заблуждение? — Джим мечтал, чтобы Спок продолжал его касаться, хотя понимал, что тот сейчас считывает это постыдное желание.       — Мы не встречаемся. Она пара для Скотти, и это стало известно в день их знакомства. Мы прервали наши отношения тогда же. Я не связан ни с кем ни романтическими отношениями, ни вулканскими брачными узами. Моя невеста погибла на Вулкане. Но даже если бы этого не произошло, наша свадьба могла состояться лишь с ничтожной вероятностью. Наши разумы слишком отторгали друг друга.       — Ты пытаешься сказать, что свободен? — на лице Джима вновь появилась та самая усталая улыбка, с которой он всегда смотрел на Спока.       — Я уже это сказал. Джим, ты заинтересован в таких отношениях со мной? — Спок смотрел ему в глаза, а Джим стащил с себя пижамную рубашку и размотал бинт. Вулканец осторожно, почти благоговейно, коснулся кожи рядом с подсохшей раной, в которой читалось его родовое имя. — Скажи мне, такие связи постоянны?       — Не терпится от меня избавиться? — с горечью хмыкнул Кирк. — Я не знаю случаев, когда кто-то отказывается от своего предназначенного, практически нет.       — Я не хочу от тебя избавляться. Я спросил, потому что в Вулканской культуре не одобряются разводы, Джим.       — Спок?       — Я не думал раньше, что найду пару на Земле. Но с моим смешанным происхождением это логично. Джим, я должен признаться, что с некоторых пор… — очевидно, что коммандер подбирал слова, — влюблен в тебя. Но для вулканца физическое влечение и кровавая метка (которых у нас нет) второстепенны. Для нас крайне важна совместимость разумов. По сути, это служит эквивалентом твоей раны на руке.       — А наши разумы совместимы? — теперь Джим спрашивал с надеждой.       — Мне бы крайне этого хотелось. Но, чтобы узнать наверняка, нужно слияние разумов. Позволишь ли ты? — Спок все еще держал Джима за руку, говорил своим привычным сухим тоном, но такие вещи, от которых сердце пропускало удары. Он сказал, что любит, говорил что-то про брак, что не встречается с Ухурой, ни с кем не встречается… Кирк подумал, что все еще лежит в лазарете у Боунса и бредит, а потому выдохнул:       — Конечно, если это необходимо…       — Мой разум к твоему разуму, — услышал он, чувствуя прикосновение к своим пси-точкам, и утонул. Здесь было все — и глубокое уважение, и преданность, и та самая влюбленность, а еще страх, дикий и поглощающий, что его чувства не взаимны. И Джим понял, что не может отделить свои мысли и чувства от чужих.       — Спок, — он тихо позвал, теряясь в этом водовороте, пока не ощутил мягкие объятия.       — Джим, я здесь, т’хи’ла…       — Что это значит?       — Самое отрадное для меня. Что и ты — моя пара. Самый желанный партнер для моего разума и тела. Т’хи’ла. Если бы я только мог хоть на миг допустить, что такое возможно, тебе бы не пришлось так долго мучиться, ашаям. Прости меня.       — А что это? — Джим смотрел, как его словно опутывают золотистые нити, теплые, как часть его самого.       — О нет… так не должно быть. Ментальную связь между партнерами устанавливают жрецы. Но сейчас наши разумы готовы соединиться. Нужно прервать мелдинг, — Джиму показалось, что Спок напуган:       — Ты не хочешь этой связи со мной?       — Это все, чего я хочу. Но понимаешь ли ты, что значит эта связь? Это ведь… эквивалент брачного договора на Земле. Но более… интимный, Джим. Ты будешь знать все, что я чувствую, большую часть того, о чем я думаю, а я буду знать то же о тебе. Ты будешь ощущать мое присутствие в своем разуме постоянно, и если для вулканца такая связь высшее благо, то человек… для тебя это может оказаться бременем, Джим. Я не могу.       — Эти тепло и свет — и есть то самое присутствие? — тихо спросил Джим. — Мне всегда было холодно. А теперь так тепло… Не уходи… — и многочисленные теплые тонкие ниточки сплелись в одну, выталкивая человека и вулканца из мелдинга.       — Боюсь, я совершил преступление, Джим, — Спок отступил на шаг назад. — Без твоего согласия между нами сформирована очень прочная ментальная связь, я приношу извинение и… — и Джим поцеловал его, потому что если это бред, надо взять от него по максимуму. Это точно сон, потому что губы Спока идеальные — горячие, мягкие, очень нежные… Джим находит себя в чужих объятиях, понимая, что и Споку тоже страшно сейчас. «Связь», — понимает он и, наконец, улыбается своей прежней задорной улыбкой:       — Спок, что бы ты ни выдумывал сейчас. Твои чувства ко мне взаимны, я хочу тебя. Во всех смыслах этого выражения. Я не против этой ментальной связи, хоть и не понимаю, как это работает. Но сейчас я впервые за долгое время чувствую себя целым, на своем месте и согревшимся. Одному очень холодно и больно. Взрослый мужчина, капитан корабля, а все еще мучаюсь от ощущения ненужности, представляешь? Но сейчас я знаю, что не один. И если ты чувствуешь то же самое, поцелуй меня еще раз. Я слишком долго об этом мечтал, черт возьми!       Спок ничего не ответил. Он поцеловал своего человека, потому что чувствовал, как боль и горечь, что гнездились в его разуме, просто смыты волной теплоты и любви, которой неосознанно делился с ним капитан. Чувствовал, что Джим на самом деле принял его, как свою пару, не думая, что он грязен, как считала когда-то Т’Принг. Чувствовал, что если не коснется Джима снова и не ощутит этот океан тепла (как верно охарактеризовал их связь человек), то задохнется от темноты и холода.       Спустя время оба нашли себя на кровати обнаженными и ласкающими друг друга. Джим был еще слаб, а потому они ограничились лишь осторожными прикосновениями, осторожно изучая и снимая напряжение всех этих дней. Языка и рук оказалось вполне достаточно, чтобы подарить друг другу физическое удовольствие, которое еще едва установленная ментальная связь разделила на двоих и удвоила.       Они забрались под одеяло, потому что Споку было холодно при такой температуре, и именно такими — укутавшимися по уши и обнявшимися — их обнаружил Боунс:       — Господиебтвоюжмать! Запирайте каюту! — пробормотал смущенный врач, не веря глазам своим: остроухий обнимал Джима, Джим обнимал остроухого, и оба казались счастливыми.       А Спок и Джим не казались. Они и были счастливы сейчас, когда все недомолвки оказались позади.       — Знаешь, мне все еще кажется, что я брежу, — прошептал Кирк, когда доктор вышел. — Я думал, что ты совсем не заинтересован во мне.       — И я думал так же. А еще, думал, что сойду с ума, когда корабельные слухи донесли, что у тебя есть предназначенный партнер, — Спок мягко касался светлых волос Джима и находил, что это умиротворяет не хуже медитации. — Я избегал тебя, испугавшись того, какие сильные эмоции ты разбудил во мне. И причинил тебе боль.       — Может, рана кровоточила только у меня, но и тебе было больно. Постараемся впредь этого избегать?       — Это логично! — серьезно выдал Спок, и Кирк рассмеялся так, как, наверное, смеялся только в детстве. Беззаботно и радостно:       — Мы же вместе теперь?       — Твоя рана почти затянулась, а наши ментальные узы стали возможны без всякого вмешательства жрецов, чего не случалось уже несколько сотен лет. Я знаю, что люблю тебя, и чувствую то же в ответ, отчего даже слова кажутся излишними. Я не вижу никаких причин, чтобы не быть вместе, — Спок прижал к себе Джима покрепче. — Еще я думаю, что мы разные, что будем нелогично ссориться, ты будешь считать меня излишне серьезным и сухим, я тебя — излишне импульсивным, и меня еще не раз посетит абсолютно безумное и иррациональное желание засунуть тебе в задницу шахматного ферзя, но… я знаю, это лучшее, что могло со мной случиться.       Теперь Джим хохотал уже истерически, потому что это было самое честное и искреннее признание в любви, что он слышал, потому что никогда не думал о таком использовании шахматных фигур до этого момента, потому что рана на плече затянулась и не болела впервые за много дней, и потому что он, наконец, поверил, что вырвал у Вселенной свое счастье.       Это лучшее, что могло с ними случиться, даже если Маккою еще год будет сниться завернутый в корабельное одеяло хобгоблин.