Эй, Микки!

      Интересно, а как отреагирует начальство Мэнди, если Микки заявится к ней на работу прямо в таком виде? В футболке с драным воротом и в кровавых пятнах, со спёкшимися волосами на макушке? Он наверняка так будет более убедительным, чем если приведёт себя в относительный порядок, но Мэнди это вряд ли понравится. И ему было бы похер, но это всё-таки её работа, тут с её мнением недурно бы считаться.       Поэтому, попрощавшись с Галлагером — тот напоследок мажет его губами куда-то в скулу, и это неебически странно, — Микки заглядывает в аптеку. Уже получасом позже он в душе смывает с себя кровь и грязь, а потом промакивает подсохшие ссадины, приводит себя в более-менее божеский вид, переодевается и, сунув руки в карманы, выходит из дома.       На часах почти полдень, и народу на улицах до пизды. Все куда-то несутся, дети орут, таксисты орут, велосипедисты орут. В какой-то момент всё, начиная воплями и заканчивая наполовину испуганными, наполовину брезгливыми взглядами в его адрес, выбешивает Микки настолько, что ему приходится крепко сцепить зубы, чтобы не начать орать самому. «Ты псих», — сказала бы Мэнди и была бы абсолютно права. Его, наверное, впервые в жизни так сильно бесит то, что от Саус-сайда хер отделаешься. Впервые он думает о том, что, может, всё-таки заслужил всю ту скучную, до зубовного скрежета унылую жизнь, которой он жил ещё не так давно.       С этими мыслями он и не замечает, как доходит до забегаловки. Менеджер напротив не вырастает, когда Микки оказывается внутри, так что он заваливается локтями на стойку и ненавязчиво посвистывает.       — Хотите заказать с собой? — не выдерживает наконец молоденькая девчонка у кассы, лениво выдувая пузырь из жвачки.       — Хочу с управляющим поболтать.       Интонация, видимо, говорит сама за себя, потому что девчонку как ветром сдувает. Микки слышит, как она стучит в дверь, замечает, как выглядывает к нему, и через пару минут из коридора всё же появляется мужик лет тридцати в мятом поло и с таким же мятым лицом. Из-за его плеча сверкает глазами официантка.       — Вы хотели поговорить с управляющим? — спрашивает мятый, и Микки демонстративно оглядывается: в забегаловке с народом негусто.       — Не то чтобы хотел, — дёргает плечом он, — но выхода другого нет.       — Слушаю.       Тот пытается выглядеть значительным, но даётся ему это паскудно. Он то ли мучается похмельем, то ли просто ссыкло, каких поискать, но к Микки предпочитает даже не подходить, так и держится шага за три, покачиваясь.       — Во-первых, возьми бабло за вчерашнее, — начинает Микки и швыряет ему деньги, которые тот мгновенно суёт в карман. Микки вскидывает брови. — Пересчитай и возьми сколько надо. Я уверен, — он выразительно оглядывается, — что там останется.       Мятый мнётся ещё сильнее. Микки начинает терять терпение и уже собирается открыть рот, чтобы об этом сообщить, но ссыкун наконец-то отмирает и принимается пересчитывать купюры.       — Здесь вообще-то не хватает, — пытается он.       — А если подумать? — вскидывает брови Микки.       — А моральный ущерб?! — чуть не срывается на визг мятый, и Микки вздыхает.       — Я похож на того, кто тебе его нанёс? Если скажешь, что да, добавлю тебе поводов сходить к окулисту, потому что ты тогда явно слепой как крот.       — Не похож, — бурчит тот.       — Отлично, это решили. Если хочешь, я тебе адресок вчерашнего парняги подкину, сходишь к нему, потребуешь ещё бабла.       — Да твой дружок...       — Он не мой дружок, — обрывает его Микки. — Я не альпинист, чтобы на такую гору взбираться каждый раз. Так, теперь по поводу Мэнди...       — Она здесь больше не работает, — тараторит мятый.       — Ошибаешься, — качает головой Микки и подходит ближе.       Он ниже почти на голову и худее, что несложно, потому что мятое уёбище напротив него рыхлое, как свежий сугроб. Зато Микки явно сильнее. Он понимает это не один, даже официантка, так и маячащая за плечом чувака, в струнку вытягивается.       — Мы не можем подвергать опасности посетителей!       — А меня не ебёт, — спокойно отвечает Микки. — Как не ебёт и то, как ты пилишь зарплату охранника, который должен здесь быть. Мэнди будет работать тут как минимум до тех пор, пока не найдёт что-нибудь побезопаснее, понял? Если захочет искать, конечно, потому что пока-то её вроде всё устраивает.       — Меня не устраивает!       — Тогда нам очень повезло, что у меня дар убеждения, не правда ли? — улыбается он и треплет мятого по щеке.       — Она даже не может работать по графику! — продолжает тот, отшатываясь.       — Теперь может, — поправляет его Микки. — Я решил этот вопрос. Хотя должен был решать ты. Вернее, охранник вашей дыры, которого, гляди-ка, нет.       — А ты думаешь, его так-то просто найти?!       — Хочешь, за один звонок найду? — с готовностью предлагает он. — Есть у меня знакомый, как раз недавно из тюрьмы вышел и ищет, где бы деньжатами разжиться. Дурь выбивает охуительно. И из тебя выбьет.       — Я вызову полицию!       — Вряд ли они согласятся день и ночь охранять твою забегаловку. В общем, слушай, — громче говорит Микки, — Мэнди выйдет завтра, по графику. И завтра охранник должен быть на месте. Я доступно объясняю?       — Но до завтра...       — Не найдёшь ты, найду я, — напоминает он. Мятый не отвечает, и Микки не сдерживается: треплет его по небритой щеке ещё раз и подмигивает. — Пока думаешь, можешь пожрать принести, — заканчивает он и садится за ближайший стол.

* * *

      Мэнди не звонит ни пока он закидывается яичницей и сосисками, ни пока возвращается домой. Поначалу он ждёт подвоха, но сдаётся: Йен вроде не дурак, наверняка сможет объяснить всё Мэнди толково. На худой конец, просто отберёт у неё мобильный и запрёт в ванной, ухмыляется он и, откинувшись на спинку дивана, с силой трёт глаза.       Он устал. Неебически устал, что логично: проснулся-то ещё вчера перед работой. И если поначалу после драки в голове не было ни единой мысли о сне (сложно о нём думать, пока адреналин бурлит в крови, и ещё сложнее, когда тебя втрахивают в дверь туалетной кабинки), то сейчас вот они. А завалится спать — хер доберётся до работы в понедельник. Йен простит, конечно, как нехуй делать, но быть на особом счету за какие-то заслуги, кроме профессиональных, Микки никогда не любил. Он мигом представляет себе ебло Липа, если тот узнает, что на пропуск Микки себе насосал, и его перекашивает.       Он мужественно пытается не спать, хоть глаза и слипаются. Заваривает себе кофе в самой большой кружке, которую нашёл в доме, — кажется, Мэнди говорила, что это супница, а не чашка, но ему похер, — врубает GTA на консоли и устраивает себе гонку за гонкой, периодически поглядывая на по-прежнему молчащий телефон. Не то чтобы его это напрягает, совсем нет, просто Мэнди — баба опасная. Во всяком случае, именно так он себе это объясняет, когда часа через полтора не выдерживает и берётся за телефон.

Вы [11:44 a.m.] Мэнди оставила тебя в живых?

      Ну что ж, Милкович, ты только что написал Галлагеру первым. Если его не убила Мэнди, то точно убьёт твоё сообщение.       Он раздражённо вздыхает и отшвыривает телефон в сторону, правда, убедившись сначала, что громкость сигнала установлена на полную.       Галлагер имеет наглость молчать.       Микки раздалбывает в хлам четыре машины.       Проходит около трёх часов, когда он опять хватает телефон и открывает диалог с Йеном, чтобы написать ему что-то совершенно несдержанное, но только каким-то чудом приходит в себя и умудряется успокоиться. В конце концов, Галлагер может и спать. Хер его знает, может, он вообще вырубается, как щенок. Ну или Мэнди там обрабатывает ему раны. Или добавляет новые, закатывает глаза Микки и, сделав большой глоток остывшего кофе, морщится. Что за дрянь.       Ну и нахуй.       Единственное, о чём сейчас жалеет Микки, так это о том, что отменить отправку сообщения или хотя бы стереть его в галлагерском телефоне нельзя.       Спать он ложится, едва темнеет.       И когда просыпается, никак не может понять, то ли до сих пор темно, то ли он провалился в яму на сутки, и началась уже следующая ночь. За окном тихо, но это нихера не подсказывает, кроме того, что сейчас явно что-то после трёх, потому что и часа в два, и в третьем с улицы, да ещё и в выходной, явно должны доноситься голоса.       В дверь стучат, и Микки со скрипом соображает, что и проснулся тоже из-за какого-то постороннего звука. Блядь.       Галлагер на пороге выглядит таким же заспанным, каким Микки себя чувствует: стоит с закрытыми глазами, упёршись лбом в косяк, и зевает, а потом приоткрывает один глаз и делает шаг внутрь.       — Доброе утро, — говорит хрипло и улыбается, и Микки беспомощно оглядывается в поисках часов. — Сейчас около шести, — продолжает Йен и опять зевает. — Мэнди в пять позвонил её уёбок-начальник и сказал, что уволит, если она не будет на работе к шести. А она, видимо, работу пока менять не собирается, так что переоделась и мигом втопила, сказала, будет завтра. Я попытался уснуть, потом хотел написать тебе, но не нашёл телефон, наверное, проебал его во время драки. Так что взял такси и решил приехать.       Он продолжает болтать что-то ещё, и всё это по пути в спальню, где мигом заваливается на кровать и подползает к подушке.       — Ты не охуел? — равнодушно интересуется Микки, глядя, как тот обнимает кусок одеяла.       — Спать хочу, — бубнит Йен.       — А дома хули не спится?       — Я подумал, что ты мог волноваться, — сквозь зевок отзывается он. — Давай потом обсудим? Рубит — пиздец.       Микки вообще-то тоже рубит, поэтому предложение Галлагера он считает здравым и, спихнув его на другую сторону кровати, потому что это он всегда спит слева, ложится рядом. Не то чтобы он сильно волновался, конечно, но с Йеном за спиной спится куда спокойнее. Даже несмотря на то, что тот мигом подгребает его к себе и утыкается носом в шею. Где-то это всё уже было, а Микки никогда не любил дежавю.       Раньше не любил.

* * *

      Со вторым пробуждением в комнате опять темно. Шторы задёрнуты, а Микки даже обернуться не может, чтобы посмотреть, пробивается ли между полотнами свет: Йена будить не хочет. Будильник стоит на той тумбочке, поэтому ему и на часы не взглянуть, а он как назло выспался. Остаётся только лежать и плавиться в объятиях Йена, потому что лето в этом году пиздец жаркое. Ну и, может, ещё по каким-нибудь причинам.       Есть вещь, которую он не признает вслух даже под пытками: ему нравится просыпаться с Йеном. Не потому, что тот как-то по-особому обнимает, и не потому, что даже несколько часов спустя продолжает прижиматься губами к выступающему позвонку. И уж точно не потому, что Йен сплёл их пальцы: это, если честно, Микки совсем не нравится, и он пытается ненавязчиво выпутать руку из галлагерской стальной хватки, но хер там был. Просто, когда Йен рядом, не надо дёргаться, не отпиздил ли его в какой-то подворотне Ке... блядь, Кемаль или Кеньятта? Сука, ну что за имя.       То ли дело Йен, всего три буквы, его не забудешь.       У него начинает сводить ногу, и он ворочается в попытке лечь поудобнее. И вздрагивает от неожиданности, потому что его вдруг прихватывают зубами за плечо.       — И давно ты не спишь? — ворчит он, не предпринимая, правда, попыток выбраться из-под руки.       — Секунды три, — хрипло отзывается Йен и целует место укуса. — Скажи спасибо, что не сожрал тебя с голодухи. Есть чё похавать?       — Есть.       — Класс!       Он откатывается назад и, пока Микки садится и трёт глаза, раскрывает шторы.       — Кто-то уже устал, а кто-то только проснулся в седьмом часу вечера, — замечает Йен и с хрустом потягивается. — Бля, ненавижу это, весь день насмарку.       — И пара следующих, — поддакивает Микки.       — Я вообще-то не думал спать, — обвиняюще заявляет Йен, когда он оборачивается, и складывает руки на груди. — Думал, мы с тобой найдём, чем заняться, и что это точно будет поинтереснее, чем спать.       — И что тебе помешало? — выгибает бровь Микки.       — Ты вообще-то! Стоял такой заспанный, захотелось тебя сразу под бок.       — Галлагер, ты спал стоя, уткнувшись лбом в косяк.       — Иди нахер, чё ты к мелочам придираешься.       — К мелочам? — скептически переспрашивает Микки. — Я, блядь, дверь открыл, а у меня на пороге грёбаный гигант!       — Это не я гигант, а ты компактный, — почти мурлычет Йен, подходя ближе, и Микки делает шаг в сторону двери.       — Подойдёшь после такой фразы ближе — пизды получишь.       — Всем угрозам угроза для гея! — смеётся тот и поднимает руки ладонями вверх. — Ладно, давай поедим уже, а? Я ел в последний раз где-то сутки назад, вот-вот умру от истощения.       — Тебе не грозит, — поджимает губы Микки и, увернувшись от выброшенной вперёд руки, почти выбегает в гостиную.       Что за дурдом, блядь. Почему они ведут себя как подростки.       Хотя это не самый важный вопрос.       Почему Микки нравится?       Он знатно охуевает, когда Йен, увидев вынутую из холодильника банку «Нутеллы», со вздохом спрашивает:       — А нормальное есть что-нибудь?       — Джем? — едко интересуется Микки.       — Мясо, — морщится Йен. — Ну или хоть омлет.       Микки неверяще качает головой, но достаёт из морозилки два стейка. Пока он их жарит, Йен вообще не выходит у него из-за спины, и в какой-то момент Микки всерьёз начинает опасаться, что тот и правда его сожрёт.       — Хорош слюной на пол капать, — бурчит он и поддевает лопаткой одну из дверок. — Достань тарелки, пойди стол накрой. А то я на твоих слюнях сейчас поскользнусь и ёбнусь башкой обо что-нибудь. Не планировал подыхать во цвете лет.       — Пиздобол.       — Да я клянусь, — он вскидывает лопатку, а вторую руку прижимает к груди, но Йен только головой качает, будто Микки творит какую-то чушь.       Он подозревает, что как раз её и творит, но ему как-то странно похуй. Галлагер не смотрит как на чокнутого. Он вообще чувствует себя, судя по всему, как дома, и Микки очень старается особо об этом не думать. Это начинает напоминать привязанность, а он хорошо знает, что она обычно приносит.       — Ничего хорошего, — шепчет он себе под нос и переворачивает мясо.       — Не знаю, о чём ты, — внезапно звучит над ухом голос Йена, — но если тебе не нравится, что стейк не выглядит идеальным, мне похер. Вряд ли это как-то повлияло на его внутренний мир. А раз уж он прекрасен внутри, то и его внешний вид лично для меня кажется таким привлекательным, что я бы хоть сейчас отправил его на конкурс красоты стейков. Хотя пизжу, прямо сейчас я бы его сожрал.       — О чём ты говоришь вообще? — настораживается Микки и оборачивается. — Внутренний мир стейка? Ты, блядь, про стейк сейчас?       — Ну, с людьми так же работает, — кивает Йен. — Но людей не хочется жрать. Только тебя по утрам, но считай это комплиментом.       — Ты меня куском мяса только что назвал, — напоминает он.       — Бля, Микки, это же просто лучший кусок мяса, который я видел в жизни! Так лучше?       — Лучше завали, — предупреждает Микки.       — Завалю, когда найду, чем ещё рот занять, — обещает тот. — Терпи. А то даже сосать не даёшь.       — Галлагер, я только что услышал, что ты меня сожрать хочешь, — ржёт Микки. — Ты серьёзно думаешь, что это была твоя лучшая рекомендация для минета?       Тот прищуривается, но ничего не говорит.       Ест Йен реально так, будто дорвался. И правда молчит, как и обещал. Микки поглядывает на него исподлобья и вдруг на секунду — ровно на секунду, честно, — представляет себе, что так может быть каждый вечер. Фоном ещё где-нибудь язвительные замечания Мэнди, которая, естественно, «с самого начала обо всём догадалась». И он никак не может понять, нравится ему это или нет. Его скребёт изнутри, царапает. Он мигом вспоминает тот разговор с Мэнди, где она обвиняла его в том, что Йен в кого-то влюбился; он думает, что Галлагеру не стоило заявляться утром, мог бы вон в фейсбуке написать, что с ним всё в порядке; он в очередной раз боится — и впервые это признаёт, — что недостаточно хорош, и Йен обязательно однажды это поймёт. А Микки даже не сможет ему сказать, что он предупреждал, потому что он не предупреждал и даже не представляет, как вдруг должен вывернуться разговор, чтобы он затронул эту тему.       В этот самый момент он себя почти ненавидит. За то, что привязался к Йену. А ещё — за то, что молчать об этом эгоистично, потому что он как будто не раскрывает перед ним всех карт, а тому стоило бы знать, к чему быть готовым. Может, он себе идеального Микки в голове нарисовал, а Микки далёк от идеала, к тому же в его планы никогда не входили отношения. Тем более с кем-то вроде Йена.       Тем более с самим Йеном.       Блядь, да у него тумблер от «всё в порядке» переключился на «грядёт пиздец» за считанные секунды, и об этом Йену тоже не помешало бы знать, а Микки всё молчит. Жуёт стейк, не чувствуя вкуса, ковыряется в собственных мыслях и чуть не роняет вилку, забыв уже о присутствии Галлагера, когда тот шумно выдыхает и откидывается на спинку стула.       — Охеренный стейк. Ничего вкуснее в жизни не ел.       — Не подлизывайся, — слабо улыбается Микки.       — Я ещё даже не начинал, хотя могу, — спорит тот, играя бровями, и мигом серьёзнеет: — Всё нормально?       — Конечно.       — Ты как-то странно выглядишь.       — Для отравления рановато, — пытается юморить Микки, но Йен не обращает на попытку внимания.       — Без шуток.       — Всё нормально, Галлагер, — повышает голос он и запихивает в рот последний кусок мяса.       Чтобы не отвечать. Чтобы сделать вид, что слишком увлечён то ли ужином, то ли завтраком, хер пойми, как это правильно назвать. Ещё бы это подозрительное выражение лица из глаз Йена стереть — и вообще хорошо.       — Посуда на тебе, — прожевав, заявляет Микки, и у Галлагера вытягивается лицо.       — Схера?       — Я готовил, ты посуду моешь, — пожимает плечами он.       — А. Мы типа как будто вместе живём, и у нас свои правила? — хмурится Йен, но тут же улыбается, пока Микки чертыхается про себя. — Без проблем, но тогда следующий ужин на мне. Иначе никакого секса! — добавляет он и сам смеётся. — Нет, это слишком дико.       Слишком дико, блядь. Микки кривится и быстро отворачивается, чтобы Йен не заметил изменившегося выражения лица. Почему он не может просто наслаждаться моментом? Почему ему обязательно надо настроить гору воздушных замков, хоть Галлагер даже вслух-то ничего подозрительного не сказал ни разу? Настроить и тут же разрушить, потому что он не такой.       Не пошло бы оно всё нахер? Почему бы не попробовать решать проблемы по мере поступления? Хоть один грёбаный раз?       Он знает почему: потому что иначе выдирать придётся с мясом, а расплачиваться за собственный эгоизм он сам и будет. Хотя лучше он, чем Йен, тот-то точно не заслужил. И пускай с его появлением жизнь Микки стала напоминать русские горки, есть ещё одна вещь, которую никто никогда не узнает: ему нравятся эти горки.       И ещё одна: он и правда привязался к Йену. И выбираться из этого не хочет.