Зачем?

Валентин часто задавался вопросом: «Зачем?». Наверное, слишком часто для шестнадцатилетнего юноши, которого должны интересовать вино, дамы, карты и другие развлечения. Ребенком он был слишком любознательным, хоть и довольно сдержанным, и любопытство никуда не делось, когда он повзрослел. Может, это было проблемой Валентина, которую он, впрочем, таковой не считал. Валентин не хотел знать все, но, пожалуй, быть хорошо осведомленным в вопросах, которые касались его непосредственно, никогда не помешало бы. Ему было десять, когда он впервые спросил себя: «Зачем я существую?». Тем же вечером он спросил у матушки, и герцогиня Ангелика просто ответила, что на то воля Создателя. Маленький смышленый Валентин понял, что с этим лучше идти к старшему брату или сестре. Вот только Юстин так и не дал ему внятного ответа, сказал, что Валентин должен подумать сам, из чего тот просто сделал вывод, что хоть Юстин и старше на целых восемь лет, он и сам не знает. С того времени Валентин постоянно задавал себе тот же самый вопрос, но так и не смог найти ответа. И все же пытался. И каждый раз, когда казалось, что он уже близко, ответ ускользал, оставляя горькое послевкусие и нарастающее раздражение. Валентину не просто хотелось знать, он чувствовал, что должен понять. Что это изменит его жизнь. Когда он приехал в Лаик, к извечному «зачем?» добавилось «кто?». Он дал клятву, вступил в братство святого Фабиана, стал зваться унаром Валентином. И в ту же ночь впервые спросил себя: «Кто я?» И впервые понял, что не может дать ответа на этот вопрос так же легко, как вчера. Потому что вчера он был Валентином, графом Васспардом, старшим сыном и наследником герцога Придда, а сегодня он унар Валентин. Но для кого-то он останется Валентином Приддом, вряд ли для многих было секретом их происхождение или титулы, другой наречет его наследником Людей Чести, ничего не значащим юнцом, просто очередным Приддом или ненавистным Спрутом. Уж он-то видел, каким взглядом прожигал его юный Савиньяк. Раньше Валентин никогда не думал об этом. О том, что нет, наверное, человека, для которого он просто Валентин, без всех титулов, прозвищ, дополнительных характеристик. Что для каждого человека он – другой, каждый видит его по-разному. Оставалось только снова и снова спрашивать: так кто же он на самом деле? К девятнадцати он понял, что ответа не найдет. Время изменилось, но он не прекращал попыток, предсказуемо тщетных. Сам он понимал, что далеко не тот, кем его считают, но его это не волновало. – Валентин? – Простите, я задумался, – Валентин склонил голову в почтительном поклоне. Королева покачала головой и грустно улыбнулась. Отчасти Валентин восхищался ею: она смогла пережить кардинала, которому откровенно мешала, смогла защитить своих детей, наконец – играть по правилам Ракана. Пусть он называл Альдо «Его Величеством», по-настоящему верен он был Олларам и Катарине. Иногда он приходил к ней, они сидели и подолгу разговаривали друг с другом. Оба в сером, так удивительно друг другу подходящие. Валентин не чувствовал к Катарине Оллар ничего, что мог бы чувствовать к другой красивой женщине. Это заставило Валентина спросить у себя: «Почему?» Пожалуй, он преуспел в поиске ответа только на этот вопрос. Почему не королева? И ни одна из ее фрейлин и придворных дам? Понимание заставляло Валентина кривиться но принимать все, как есть. Все же, это было частью его, частью ответа на вопрос «кто я?» Хотя бы частичное знание стоило многого. – Герцог Придд, – сквозь зубы, холодно и недоброжелательно. Валентин привык, Валентин не обращал бы внимания, если бы мог. – Герцог Окделл, – спокойно и безразлично. Эмоции должны оставаться внутри, на лице – маска ледяной вежливости. Валентин был уверен, что Окделл считает его врагом. Ничто, наверное, не могло бы его разубедить. Валентин не знал, кто он, но отчетливо видел, кем был Ричард Окделл. Дураком, доверчивым, наивным идиотом, не видящим обмана и порока перед собственным носом. Уходя, он заметил, как раскланивается краснеющий Окделл перед королевой, как поспешно удаляется, задрав нос и не глядя в сторону брата Айрис, а сопровождающая ее госпожа Арамона укоризненно качает головой. Валентин был бы разочарован, если бы не знал, каков Окделл. Впрочем, он был разочарован – в себе. Он не жалел о том, каким был, это было бы глупо. Он все еще спрашивал себя: «Кто? Почему? Зачем?» Ответов все еще нет, хотя иногда казалось, что он близок к ним, как никогда раньше. Очередной слишком шумный прием выгнал Валентина на улицу. Сырость вечернего воздуха пробирала до костей, но лучше было так, чем среди нелепого великолепия двора Альдо Ракана. В Олларию-Ракану пришла оттепель, ненадолго, был уверен он. Еще два дня их будет радовать грязь и полурастаявший снег, а затем все замерзнет. Несколько шагов до голых кустов – Валентин был уверен, что там его не найдут. Он не успел дойти – кто-то схватил за рукав и дернул в кусты. Сначала он услышал голоса: Ракан о чем-то спорил с послом Гайифы Гамбрином, а уже потом увидел глаза. Большие от удивления и непонимания серые глаза Ричарда Окделла. – Валентин, – полувопросительно выдохнул Ричард. Спасший его Ричард, ведь если бы Ракан и Гамбрин узнали, что он был свидетелем их разговора, герцогом Приддом наверняка стал бы Клаус. В голове внезапно вспыхнула дурацкая мысль, за ней резонный вопрос «зачем?», столь частый, уже порядком надоевший. Он все еще прислушивался к тому, что говорил разозленный Ракан и что отвечал ему Гамбрин. Ричард что-то собирался сказать, открыл рот, и тогда Валентин сделал это. Он поцеловал этого трижды проклятого Ричарда Окделла, и все вопросы на несколько секунд отступили. Он по-прежнему не знал зачем, но это было и не важно, ведь Ричард не оттолкнул его.