Quando

Воспоминания о нём всегда были противоречивоподобными - иногда впивались в виски часовыми стрелками, тикая и смещаясь с одной секунды к другой, будто заявляя "время рассыпается в пыль"; иногда крутились в животе или между рёбрами - там, где, возможно, находилась душа, которая, по общим измерениям должная быть весом двадцать один грамм*, становилась невыносимо тяжёлой и губительной для тела, - она падала куда-то вниз, к ногам, и снова взлетала вверх, словно американские горки; иногда уголки губ непроизвольно натягивались гитарной струной - дребезжащей, невесомой, и тогда мелодия вновь всплывала на устах, смахивая сон забвения с музыкального инструмента. Всего одно имя, и побледневшее от американского климата тело бросало в рай - границу, маячившую между сочной, кошеной травой и прогретой водой бассейна с лучистыми отбликами, между лестничными пролётами, которые оглаживала превосходно транскрибированное переплетение Гайдна, Листа и Баха, и вздувшимся парусом из тёплых занавесок, креплённых к мачте таинственной комнаты, из которой всегда пахло переплётами старых книг, абрикосовым соком, любезно сотворённым трудолюбивыми руками Мафалды, и морской солью, омывающей горячий истоптанный песок по полудням и прихлопывающей дружественной лаской по золотистым вечерам. Ещё после, ему посчастливилось оказаться на хрустящих, выбеленных простынях со сладким запахом персикового нектара и необузданного, невинного желания, которого так легко, почти сиюминутно перерождалось из стеснения в раскрепощённость, - это была его особенная магия. Элио - что-то первобытное, полузабытое, ностальгическое проскальзывало в каждом сплетении букв и звуков, красноречиво раздвигающих губы, выдвигающих с витиеватым наслаждением язык и выдыхающих с томным облегчением лоснящееся "о". Как что-то древнегреческое, почти как Клио с её мифической одухотворённостью музы и ускользающими наградами в форме вдохновения, как старинные, каменистые улочки Рима, выжженные вечным солнцем, следующим за каждым мягким шагом, за каждым созвучным смехом и переплетёнными пальцами с такой отчаянной силой, которую может понять только знающий цену истинной потери. Как что-то близкое, впутанное в нить долгого, таинственного существования и нераспутанного клубка Судьбы, что-то выгравированное до его появления, до знакомства с жарким полуостровом, влажным воздухом Средиземноморья и нежной, фруктовой юношеской кожей, предназначенной для другого времени, для другого мира и другого пространства, как печать, обжигающая в момент настоящего, судьбоносного прикосновения смолистых мягких кудрей и горячих губ - сколько ему сейчас, сколько дождей выплакало его солёные слёзы, сколько ветров попыталось сдуть его раскаяние и сколько солнечных лучей погасло прежде, чем осознать свою слабость перед озорливой жарой тонкого, желанного тела? Сколько бы ни прошло мгновений - пустых и неброских в сравнении с тем шестинедельным летом длиной в послеобеденный сладкий сон - он не сможет оформить это в слова, не сможет рассказать своим детям или написать об этом книгу, какую он жадно пропечатывал о Гераклите, но ни разу не набрался смелости описать этот застенчиво-уверенный любящий подчинять и подчиняться голос, эти вдохи и выдохи одновременно опустошённого и наполненного скитальца в пустыне, нашедшего животрепещущий родник, в поисках которого находился, кажется, всю жизнь, - до и после. В каждой жизни есть воспоминание, на котором держится дыхание, которое учащает сердцеебиение, - оно фундамент, оно толчок, оно импульс, оно заставляет жить и двигаться, плавать и грести. Дай мне пены ночи - это я был в ней вспенен. Дай мне туман – это я был туманом. Дай мне легкий волос, темный глаз, черное покрывало: дай мне третью смерть после второй. Дай пролиться семи морям в мой бокал: я буду пить так долго, пока ты веришь, что отравляешь, так долго пока твоя весна морочит губы влюбленных, и дольше чем ты меняешь солнца и облака наводишь. Ты мой сотрапезник, ты пьешь мою жажду, ты совсем как я, но я вовсе тебе не подобен, ибо ты уделяешь, а я беру свою долю; но то что ты подливаешь, я выпиваю: ведь ничто не может быть горше меня самого, и все твои семь морей лишь моя седьмая слеза.** Может поэтому - потому что он читал Целана, Алигьери и наверняка Вергилия, смотрел на него дай-мне-себя-разгадать взглядом и пытался продвинуться в своей актёрской игре равнодушия, говорил долго и задумчиво, прожёвывая гроздья мыслей и дёргая кончики губ, когда их мысли совпадали, или мысленный ответ на мысленный вопрос естественно отражался в чужих зрачках, а может потому что он исподтишка бегал взглядом по его разложенному на земле телу, думая, что он не замечает, или, возможно, потому что он вобрал в себя слишком много горячего солнца и стал светить по-иному, чем остальные; или потому что он просто Элио, а он просто Оливер, или наборот - взаимозаменяемость имён, взаимосвязь тел - может поэтому он на короткое время узнал истинное понятие счастья, смог разглядеть сквозь поволоку разложенных по полочкам будней основополагающую нить, развязавшую шар из пожелтевших рукописей, свободных морских потоков, улыбчивых домочадцев и пропитанного тягучей патокой страсти воздуха. - Что с тобой? - она в домашнем ситцевом платьице, с прямыми каштановыми волосами и взволнованным выражением лица, которое всегда появлялось в минуты его глубокой задумчивости - она даже не могла предполагать - его душа падает, его печать стынет, в ушах стучит тиканье часов и далёкие приливы, сменяемые отливами, внутрь пробирается запах розмарина, лёгкий аромат ромашкового кондиционера Мафалды и влажный, ласковый язык, растапливающий позвонки и закостенелые внутренности. Ты - у тебя нет завихрастых углистых волос, нет горячих, раскалённых зноем губ, нет персиковой отдушки, нет мозолистых, юрких ступней, нет этого я-почти-тебя-разгадал взгляда - нет, ты не хочешь этого знать, милая. Ничего из этого не является частью тебя - ничего из настоящего меня. - Ничего, - почти, как секретный сундук с затерянными драгоценностями на дне океана, - никто, кроме нас, не знает к нему ключ - не открывай ящик мстительницы Пандоры, иначе волны разойдутся и поглотят нас снова - теперь уже навсегда. - Устал, ты ложись спать, дорогая. Я скоро. - Ну ладно, - она пожимает плечами, она не знает Целана, не особо вникает философию и предпочитает ей вечерние комедийные шоу, она хорошо готовит, хорошо гладит рубашки по утрам и завязывает галстуки, целуя напоследок в лоб, - она знает, что у него есть тайны, она думает, что всё это не имеет значения сейчас, потому что он преподаёт досократскую философию, проводит вечерние лекции, ходит с дружелюбной улыбкой, играет с сыновьями и гладит её волосы по ночам. Её прикрытые веки не видят итальянское полусухое вино двадцатилетней давности в кабинете, не замечают его шаткий силуэт, опирающийся на балконные вытяжки перед самым рассветом, когда машины застывают на парковках, а людские голоса прерываются на слепой сон в фальшивой темноте, - он выкуривает одну сигарету, потом вторую и падает вниз, прорывая асфальт и выпуская из-под городской земли источник Средиземного моря, представляя, как он заполняет всю длинную улицу шумом волн и бурлящей морской пеной, золотым зыбучим песком и загорелыми фигурами в цветастых купальниках, а он смотрит на всё это сквозь утреннее марево и привычную ругань Манфреди и Мафалды, сквозь вздымающуюся нагую грудную клетку и кончики форменных пальцев, выскользнувших из покрывала, сквозь чужие откровенные сны, которые он может наблюдать под подрагивающими веками и знает наизусть. Потому что Элио - это Оливер, а Оливер - это Элио. Потому что там, где заканчивается его обрамлённое нежностью, начинается его неподвластное покорение, - потому что это нескончаемое, кольцевое "о" в их именах давно соединило их вместе и разделило, чтобы связать заново всего на шесть недель в этой вечности, возможно, на шесть лет в следующей вечности, или, Господи, на целых шесть десятков в следующей после. Тогда, позже, они, может быть, встретятся на Капри или в гулком Неаполе, в цветной Барселоне или воздушном Париже, - там, где он будет смотреть на него я-кажется-тебя-уже-разгадывал взглядом и скользнёт под его покрывало, приникая к его коже своей и становясь на предназначенное свыше время единым целым, потому что, если не позже, то когда?