Порно без плёток, японок и тентаклей 3397

Sky_in_me автор
Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Oxxxymiron, SLOVO, Versus Battle (кроссовер)

Пэйринг и персонажи:
Гнойный/Мирон, Слава Карелин, Мирон Фёдоров, Мирон Фёдоров
Рейтинг:
NC-17
Размер:
Мини, 11 страниц, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: Dirty talk PWP Алкоголь Анальный секс Защищенный секс Кинки / Фетиши Курение Нецензурная лексика ООС Секс в нетрезвом виде

Награды от читателей:
 
Описание:
Он ожидает, что на кухне его ждёт горячий чай и, может быть, яичница — ну или, как минимум, только что открытое холодное пиво в запотевшей бутылке, прямиком из холодильника. Но чего он точно не ожидает увидеть в своей не очень чистой и очень скромной съёмной халупе, так это ебучего сиятельного Оксимирона, язвительное божество, несущее на своих плечах тяжкое бремя звания эмси всея Руси.

Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки

Примечания автора:
бля посоны, честно, я не планировала по ним ещё писать
и вообще, хотела сделать чистое пвп, но потом в текст проникли чувства-хуюства и всё пошло по пизде
название — отсылка к строчке из песни окси "тентакли": "и чтобы кончить, мне нужны плётки, японки и тентакли"

осторожно, немного сайз-кинка и много мата

ещё один оксигнойный:
https://ficbook.net/readfic/5865596

upd 02.09.2k17
за три дня с момента публикации работа набрала 500 лукасов. ребята, вы лучшие ♡

upd 04.09.2k17
№1 в топе «Слэш по жанру PWP»
№7 в топе «Слэш по всем жанрам»
30 августа 2017, 20:40
Хуйня начинается в тот самый момент, как Слава просыпается. Он просыпается почти в обед, прямо в огромном пятне падающего из окна солнечного света, с агонизирующей головой, закутанный по горло в одеяло, под которым пиздец жарко, и на соседней подушке впервые за долгое время след чьей-то головы. У кровати в ногах комом лежит что-то розовое и хлопковое, дорогущее даже на вид, рядом на треть полная бутылка Блю Лейбла, на полу на краешке ковра в прямой доступности руки новенький сверкающий айфон; нихуя, думает Слава — похоже, в этот раз им не побрезговала какая-то приблатнённая чикуля, притом такая же отбитая алкоголичка, как он сам. Грёбаный Версус снова творит чудеса с его жизнью. На кухне кто-то на грани слышимости шуршит: он замечает это, только когда отрывает гудящую башку от подушки, чтобы дотянуться до телефона и посмотреть время. Будет просто охуенно, если её зовут Оксаной, думает Слава, с глупой усмешкой пялясь в потолок: всё тело удовлетворённо гудит, как старая тачка, которой поставили новый движок, даже член с утра не делает палатку, просто валяется на животе, будто раздумывая, вставать в полную силу или нет — девочка, блять, просто сокровище, как бы её ни звали, раз сумела настолько выжать его, и это после месячного воздержания. Слава кое-как скатывается с кровати, пытаясь сильно не мотать башкой, чтобы случайно не заработать кровоизлияние в мозг, две минуты ищет свои трусы по комнате, чтобы не светить всё ещё не определившимся хером, и по дороге забегает в ванную и по-быстрому чистит зубы, — вряд ли блатная малышка оценит, если он будет дышать на неё перегаром, ещё и продрыхнув до обеда. Он ожидает, что на кухне его ждёт горячий чай и, может быть, яичница — ну или, как минимум, только что открытое холодное пиво в запотевшей бутылке, прямиком из холодильника. Но чего он точно не ожидает увидеть в своей не очень чистой и очень скромной съёмной халупе, так это ебучего сиятельного Оксимирона, язвительное божество, несущее на своих плечах тяжкое бремя звания эмси всея Руси. Мирон сидит у стола полубоком, в трусах и накинутом на голое тело мятом бомбере, наверняка очень модном и не менее дорогом, поставив ноги на нижнюю перекладину табурета, и ест большой ложкой Славино персиковое мороженое, прибережённое для особых случаев. Без своих мешковатых шмоток он оказывается ещё мельче, чем Славе показалось поначалу, а ещё от него на всю кухню несёт сладковатым табаком и алкогольными парами, и между разошедшихся полов бомбера видно татуху на животе — и прямо под ней засос, Слава знает, потому что, блять, сам вчера его оставил. — Привет, — говорит Мирон чуть хрипло, наверное, связки от мороженого заледенели, собирая остатки джема со стенок ведёрка — и проскальзывает по Славе светлыми глазами сверху вниз, будто оценивая, — прости, ничего от похмелья я у тебя не нашёл. Но в холодильнике есть пиво. И это такой пиздец, что Слава просто закрывает лицо руками, про себя надеясь, что Мирон вместе с его ебучими шмотками от Рибок и мороженым исчезнет с его кухни, и ему чёртов жид только чудится — это просто тело так странно реагирует на алкогольную интоксикацию, потому что он выжрал вчера на радостях ведро водки. Что самое страшное, оказывается, он прекрасно помнит прошлую ночь — возможно, не так хорошо, как запомнил бы её, будь он хоть чуть-чуть трезвее, но блять. Случайные гомосексуальные связи по пьяни с людьми, которые ему априори не очень приятны — точно не то, что он хотел бы помнить на следующий день после своего ослепительного триумфа. Даже если, сука, помнить кусками. — Блять, — стонет Слава сквозь руки, — Мы что… мы? Когда он убирает руки от лица, Мирон смотрит на него как на дебила — наверное, будь Слава на его месте, он бы тоже подумал: бля, вот имбецил. Мирон, не меняясь в лице, откладывает ложку, отодвигает ведёрко, вытирает мокрые тёмные губы тыльной стороны ладони и в одно длинное, лёгкое движение встаёт — будто не со старой трёхногой табуретки, а со своего императорского трона. В другой любой ситуации Слава, наверное, пошутил бы про то, какой он позёр, но сейчас единственное, чего он хочет — чтобы Мирон побыстрее съебался и оставил его наедине с его рефлексиями. Ну и, пожалуй, накинуть халат, чтобы член не болтался туда-сюда на виду, как стрелка на компасе. — Я, наверное, поеду, — говорит Мирон непринуждённо, но стискивая челюсти так, что выступают желваки и губы кажутся ещё полней — и над переносицей, между бровей, у него появляется тревожная маленькая складочка, которую так и тянет разгладить пальцами. Он проскальзывает, как глист, в пространство между Славой и дверным косяком, такой же невозмутимый, как и в тот момент, когда Слава в одних трусах завалился на кухню, лелея мечты об утреннем минете — будто делает кому-то одолжение, мозоля глаза своим венценосным бритым черепом — и Слава, сверля его затылок глазами, пока он не скрывается в зале, едва сдерживает желание закрыть лицо руками и поистерить, как тёлка. Мирон одевается в рекордные три минуты: пока он почти неслышно собирает свои шмотки по комнате, Слава натягивает на себя футболку и шорты, найденные в ванной и, похоже, не очень свежие — зато дающие какое-никакое, а ощущение комфорта. Он, наконец, решается набрать Букера, чтобы спросить, как много людей видело, с кем он уходил вчера из бара, когда Мирон, выглядящий так свежо и дорого, будто одежду подобрал не с пола, а напялил прямиком из бутика, выруливает в прихожую, одной рукой листая что-то в телефоне. Ещё минуту он завязывает шнурки на кроссовках, наверняка не менее блатных, чем весь его образ — и Слава, ненавязчиво нависая над ним, пытается придумать, как выставить себя в сложившейся ситуации меньшим дураком, и понять, как вообще до такого докатился. — Откланиваюсь, — так же сдержанно говорит Мирон, выпрямляясь и шутливо прикладывая руку к сердцу: и Слава, как дебил, всё это время наблюдает за ним с ухмылкой, надеясь, что она не выглядит слишком вымученно — под взглядом Окси, почти ощутимым физически, он чувствует себя голой девицей на допросе. Его неумелая попытка смутить Мирона и одновременно сделать вид, что да, с вечно молодыми и вечно пьяными и так бывает, видимо, проваливается — или Мирон слишком хорошо держит лицо, или Слава со стороны выглядит слишком жалко, чтобы воспринимать его насмешки всерьёз, Слава не ебёт, да это, сука, и не важно. Мирон, уже почти выйдя на лестничную площадку, вдруг поворачивается к нему — и проскальзывает по его фигуре блестящими глазами настолько выразительно, что Слава почти чувствует обжигающий влажный отпечаток его взгляда, будто на нём поставили клеймо. Закрывая за ним дверь, Слава наконец-то чувствует себя в безопасности; и единственное, чего он хочет, это нажраться с Букером, поебаться с какой-нибудь бабой с Версуса и забыть к чёрту этот безумный день. Бедный Шокк, думает Слава, в невероятном облегчении оперевшись о косяк, — если Мирон его каждый раз заёбывал до того, что хер с утра еле поднимался, то шутить про их отношения хотя бы со стороны мужской солидарности как минимум жестоко. Хотя, наверное, это не так страшно. Может, в этом даже есть плюсы — особенно если у него на телефоне вдруг найдутся фотки вчерашней ночи, а то и ядрёный sexxxtape. В конце концов, теперь-то он точно имеет полное право говорить, что выебал Мирона — и пусть другие думают, что он выражается метафорически. Когда Слава, наконец, заваривает себе первую чашку чая за день, всё ещё чувствуя себя уставшим как собака после баттла, несмотря на восемь-девять часов сна, пиздец ситуации вроде перестаёт быть настолько глобальным. Эту черту Слава, пожалуй, и любит в себе больше всего — какая бы хуйня ни происходила в его жизни, через пару часов он уже может спокойно над ней поржать; если бы он, обожая троллить других, не умел бы троллиться над самим собой, грош цена была бы ему как эмси. В любом случае, стыдней, чем в тот раз, когда он, в диком трипе и к тому же перепивший, блевал у фонтана на Красноармейской после баттла с Рики Ф, ему уже точно не будет — метрах в десяти от их компашки стояла группка школьниц, а Федя потом ещё и тащил его до дома на себе. В конце концов, он неплохо поебался, да и под хвост засадили не ему — уже, блять, хорошо. Когда он делает первый глоток чая, тело едва не прошивает судорогой — будто склеившиеся сосуды наполняются кровью и посылают оргазмические искорки прямо в мозг; наверное, если бы Слава мог кончать всем телом, это чувствовалось бы именно так. К четырём часам, после пятой чашки и бесчисленного числа звонков, наконец, оформляется полноценный стояк — и Слава, более-менее оживший после ударной дозы кофеина, нехотя идёт дрочить в душ. Он стоит под тугими тёплыми струями пятнадцать минут, если не больше, безуспешно наминая член, который стоит, как каменный — хоть сваи в грунт забивай, вот только, сука, всё без толку. Оргазм щекотно стягивает мошонку, но дальше не идёт, как будто заклинило. Член уже начинает болеть, когда перед глазами вдруг встаёт картинка с Мироном на коленях, с красной от ударов щекой, мокрыми губами и его членом во рту — и Слава кончает так, что в глазах темнеет и ноги едва не подламываются. Когда оргазм сходит, оставляя его растерзанным и растерянным, с оглушительным гулом крови в ушах, кажется, даже глаза покалывает — удивительно, как у него сердце выдержало. Слава ещё пару минут стоит под тёплым дождём, чувствуя себя оплёванным и возрождённым одновременно: в расслабленном теле такая лёгкость, что Иисусу и не снилось, блять. Господи, думает Слава, стоя на балконе со всё ещё слегка кружащейся головой и затягиваясь так, будто это последняя сигарета в его жизни, вот ты попал, Слава. Вечером, когда всё, что он успел набухать днём, более-менее выветривается, и он уже хочет пойти в кроватку, позадротить в Твиттере и уснуть, будучи овеянным хайпом, в дверь звонят — не так, как делают его соседи или бухие кореша, просто втыкая палец в звонок и наваливаясь на него до победного, а коротко и интеллигентно. Слава, немного, если честно, заинтригованный, идёт открывать, по дороге пытаясь вспомнить, заказывал ли он что-то в последнее время через интернет — а открыв, первым делом хочет тут же обратно захлопнуть. Мирон стоит перед его дверью как обычно с иголочки, в куртке, настолько ослепительно белой, что, наверное, у ангелов души грязнее, с ведёрком мороженого в руке и, похоже, уже не совсем трезвый — потому что, хотя он и стоит ровно и смотрит всё так же въедливо и ясно, Слава на расстоянии метра чувствует, как от него несёт водкой и виски. Блять, опять ты, хочет сказать Слава и захлопнуть дверь перед его арийским носом — но почему-то стоит и пялится на Мирона, как придурок, как будто тот реально может сказать ему что-то стоящее. Славе, как минимум, интересна причина, по которой бухой Мирон хуй знает откуда ехал к нему в халупу в двенадцать ночи. — Привет, — говорит Мирон, шмыгая носом и смотря исподлобья — так, что его огромные глаза кажутся ещё больше, и Слава в тишине подъезда впервые замечает, какой у него мягкий, нечёткий говор, сочетающийся с жёстким голосом неожиданно гармонично. У Мирона вообще примечательный голос — как будто кто-то выкрутил на эквалайзере резкость до максимума; однажды услышав, его уже ни с чем не спутаешь. — Я тебе мороженое привёз. Ну, типа, за то, что с утра съел. — Спасибо, — ляпает Слава вместо ну и нахуй ты сюда припёрся, забирая у него ведёрко — на секунду их пальцы соприкасаются, и Славу будто током бьёт; но не так, как когда трогаешь оголённый провод, а как если бы Слава был недостающим звеном в электрической цепи — колкое электричество, с толчком влившись в его пальцы через сантиметр соприкоснувшейся кожи, уходит вверх по руке, пока не наполняет его всего, и длится это ощущение всего лишь доли секунды. Слава, блять, даже среагировать не успевает: Мирон вталкивает его внутрь и заходит следом, и, пока Слава в экстренном режиме думает, засветить ему или лучше не стоит, пригибает его за шею жёсткой рукой и целует. У него горячие губы, будто он горит от лихорадки, и он дышит Славе в лицо чем-то кисло-сладким с морозным отголоском, наверное, пытался зажевать мятной жвачкой — и пока Слава безуспешно пытается отцепить его руки от себя, особенно ту, которая стискивает его загривок до боли, Мирон суёт язык ему в рот. Первые несколько секунд Слава отвечает инстинктивно: обычный поцелуй, губы мягкие, как у девчонки, если закрыть глаза, наверное, и разницу не почувствуешь, он даже пахнет чем-то терпко-сладким, больше похожим на унисекс, чем на выветрившийся одеколон, оставивший после себя сочную сердечную ноту. А потом Мирон вдруг тянет его ещё ниже на себя, но мягче, не давя, а больше побуждая, и кусает за губу почти до боли — и Славу будто прошивает молнией, которая, стекая по позвоночнику, бьёт прямиком в член. — Дверь закрой, блять, — говорит Слава, как только поцелуй затихает, становясь из мокрой лизни простым касанием губ. Мирон, безотрывно смотря ему в лицо глазами, мерцающими, как первые вечерние звёзды, отступает на шаг и, не глядя, нашаривает дверь за спиной и неслышно закрывает. Прихожая тут же погружается в ламповый полумрак, и пока Мирон стаскивает идеально белые кроссовки, не спуская с него глаз, Слава, как дурак, стоит и не знает, что делать и что говорить, чувствуя, как горят губы и как от холода постепенно немеет рука, которой он держит ведёрко. — В холодильник поставь. Оно подтаяло, — как бы между прочим говорит Мирон, расстёгивая куртку. Он, весь из себя вылощенный, такой неподходящий к бытовой, лишённой лоска обстановке Славиной квартиры, выглядит настолько невозмутимо, будто это Слава заявился к нему домой в полночь — будто они не баттлились днём ранее, и каждое движение Мирона не кричало о том, что Слава ему противен. Слава послушно идёт на кухню, хватаясь за возможность ненадолго сбежать от Мироновых вездесущих глаз, пытающихся выжечь дыру в его душе. Он знает: он может сколько угодно критиковать Окси и его эго, но он понятия не имеет, что творится в его голове — в отличие от Мирона, который, Слава готов поклясться, видит его насквозь, даже не прикладывая к этому особых усилий. Единственное, что Слава может о нём сказать — это то, что его ставший брендом образ острой на язык, злобной суки — хуйня полнейшая, это стало ясно, как день божий, в тот самый момент, когда он полез к нему со своим историческая хуйня, настолько очевидно расстроенный, что наблюдать за его растерянным лицом было даже смешно. Он кое-как запихивает ведёрко в заполненную морозилку, всё ещё ощущая себя так, словно ему дали ногой в ебало — и трусливо стоит у холодильника лишние секунд двадцать, пытаясь унять чувство, разрастающееся в груди, как атомный гриб: то ли паника, то ли волнение, а может, всё сразу, Слава, блять, сам был бы рад узнать. Из камеры легонько веет прохладой, и только закрывая холодильник, Слава понимает, насколько ему жарко, даже лицо горит, как у школьника, которого впервые поцеловала девчонка. В какой-то момент желание выпрыгнуть нахуй в окно почти пересиливает, потому что, блять, эта гейская хуета будет преследовать его до конца жизни — а потом он думает, да гори оно синим пламенем; зачем заминать обратно в себя внезапно открывшийся фетиш на бритых агрессивных жидов, если он живёт только раз? Когда он возвращается, Мирон стоит посреди коридора, засунув большие пальцы за пояс штанов на спине, немного потерянный в пространстве, но всё такой же безмятежный. Он смотрит на Славу как на баттле — задрав подбородок, с тенью снисходительной улыбки, затерявшейся в уголках губ, но без вызова в глазах, просто и честно, как если бы они затирали в подворотне, кто сколько девок перетрахал. В этот раз Слава целует его сам, хотя внутренности от напряжения выкручивает: кладёт ладонь на шею, под горячую челюсть, фиксируя лицо, и наклоняется, чтобы Мирон не задирал голову и не тянул его вниз до хруста в позвоночнике. В первую секунду они неловко сталкиваются носами: Мирон мимолётно мажет губами его по рту, и Слава тут же наклоняет голову вбок, чтобы не упустить прикосновение, тянущее его, как магнитом. Поцелуй поначалу поверхностный и лёгкий, но в какой-то момент Мирон тянет его на себя, одной рукой зарывшись в волосы, а второй скомкав ворот футболки — и вдруг сам втискивается в него, насколько это с их разницей в росте вообще возможно, и пропихивает свой язык Славе до гланд, коленом придавливая его член сквозь тонкие шорты. Он худой и такой горячий, что, стоит Славе положить руки ему на талию, ладони моментально начинает печь даже сквозь плотную ткань футболки, и за исключением того, что он дышит Славе в рот адовой смесью алкогольных паров, он в целом, ну, приятный пацан. Друг, думает Слава, не зная, уместно ли в подобной ситуации стебать самого себя, до чего же ты докатился. — Держись, — говорит Слава, закидывая его руки себе на шею, и Мирон послушно вцепляется ему в спину, — хотя Слава всё равно не уверен, что у него получится задуманное, потому что на ногах Мирон стоит не очень твёрдо. Слава подхватывает его под бёдра, чувствуя, как приятно скользят ладони по ткани его спортивок, чуть приседает, чтобы подстраховаться — и взваливает его на себя. Первые две секунды он уверен, что сейчас уронит его, потому что Мирон, несмотря на невысокий рост и внешнюю щуплость, пиздец тяжёлый, и ещё возится в его руках, будто, блять, хочет, чтобы Слава его сбросил на пол прямо с высоты своего роста; но Слава каким-то чудом умудряется выпрямиться и при этом не сорвать спину, и Мирон тут же скрещивает ноги за его спиной, тычась полутвёрдым членом ему в живот. Слава, смотря на него снизу вверх, хочет уже снова поцеловать, но Окси, до этого тихонько посмеивавшийся, вдруг начинает ржать, как отбитый, с придыханием и почти беззвучно, будто его кто-то душит — видимо, по-другому не умеет — и улыбка, чётче прорисовывающая сетку мелких морщинок в уголках глаз, делает его странное лицо чуть менее странным. — Сука, — говорит он, рукой зачёсывая Славины волосы назад, — видел бы ты себя. Вчера такой: я только баб ебу, иди нахуй. Да тебя же, сука, клинит. — Кто бы, блять, кукарекал про пидоров, — отвечает Слава, усмехаясь — больше, скорее, над самим собой, чем над Мироном, который два года назад стебал Джонибоя за пидорский вид, а в итоге сам оказался пидором. Ситуация, блять, просто идеальная, чтобы вывалить одну из шуточек про Окси, Шокка и латентность, которые он решил не впихивать в свой текст на баттл, но что-то подсказывает ему, что лучше этого не делать: как крохотный колокольчик, дребезжащий в мозгу, интуиция или вдруг проснувшийся такт, спавший долгие, долгие годы — Слава не ебёт. — Я хотя бы признаю, кто я, — говорит Мирон, всё так же улыбаясь, но смотря на него внезапно серьёзно — и это будто вдруг в корне меняет ситуацию. Слава чувствует себя так, будто случайно заглянул туда, куда не следовало, и увидел то, что ему не хотелось бы видеть; кажется, Мирон тоже начинает чувствовать себя неловко, потому что тут же добавляет: — Надеюсь, у тебя есть презики? — Мне 27, — говорит Слава, чуть подкидывая его вверх, чтобы поудобнее перехватить, потому что руки сползают по гладкой ткани, и худые бёдра под его ладонями тут же каменеют — настолько, что, наверное, задумай Окси кого-нибудь задушить, ногами это было бы сделать гораздо более изи. — Как ты, блять, думаешь, есть ли у меня презики. Слава несёт его в комнату, чувствуя, как уже начинают затекать руки — и когда, наконец, бросает его на заправленную кровать, может, не очень нежно, это такое облегчение, что ему даже немного стыдно. Ему точно надо походить в зал, хотя бы подтянуть руки, потому что с его работой на тонус мышц и надеяться не стоит; и завтра прямо с утра надо погуглить про ближайший, если только Мирон не затрахает его сегодня до смерти. — Вчера ты был не такой зажатый, — замечает он, с выражением бытового интереса смотря снизу вверх, как Слава стаскивает с себя футболку. — Вчера я был бухой, — говорит Слава, забираясь на кровать следом и нависая над ним; и Мирон, приподнявшись на локтях, чуть ли не бросается ему навстречу, как недотраханная сука. Он целуется так жадно и порывисто, что Славе приходится придерживать его за лицо руками, чтобы Мирон не съел ему губы в запале — не то чтобы это плохо, просто Карелин, ебавший и тех ещё оторв, видит такой яростный отклик впервые. Мирон за минуту успевает облапать его всего, оставляя на коже фантомное ощущение горячих ладоней — будто оставляет на нём своё невидимое клеймо; и пока Слава стаскивает с него спортивки, его руки чуть не прожигают ему плечи насквозь. Он худой, как щепка, но ухоженный и приятный на ощупь — таких всегда трогать одно удовольствие: никаких небольших боков, как у Славы, живот с косыми линиями мышц идеально плоский, а ещё у него куча маленьких бледных родинок вразброс и татуха на икре. Слава не успевает толком её рассмотреть, потому что Мирон дёргает его вверх, впиваясь пальцами в плечо почти до боли — и едва Слава, оказавшись лицом к лицу, целует его, суёт ему в шорты руку и, ловко нырнув пальцами под трусы, начинает неудобно мять член, больше щупая, чем пытаясь подрочить. — Смазку давай, — говорит Мирон таким тоном, каким отчитывают тупых детей, вдруг оттаскивая его от себя за волосы — и Слава, смотря на него, пытается вспомнить, как вообще увяз в этой хуйне. Когда он возвращается из ванной, Мирон лежит, закинув руки за голову, с фирменным невозмутимым ебалом, как будто он в кино на скучном фильме, на который привёл свою шкуру, и теперь не может съебать раньше окончания сеанса — и Слава задумывается, кто сейчас с ним: Окси или Мирон Фёдоров? На самом деле, он выглядит немного смешно — в одних трусах, с топорщащимся членом, в падающем с улицы в окно свете фонарей бледный, как моль, покрытый тёмными пятнами татуировок, в полутьме похожими на раны, пьяный и разгорячённый, зато серьёзный и пафосный, будто не валяется на Славиной кровати хер знает где, а даёт концерт в Олимпийском. Слава кидает в него упаковку резинок и початый флакон смазки — самой обычной, правда, без анестетика и богомерзких запахов — и падает сверху, вливаясь в поцелуй почти на лету. Долго он не длится: Мирон, смазав пальцы, ныряет рукой вниз, раскидывает ноги и опускает глаза: веер бесцветных ресниц, тонких и прямых, закрывает его прозрачные глаза со зрачками такими большими, будто он закинулся чем-то; а вскидывая взгляд секунду спустя, он будто отвешивает Славе пощёчину. И Слава нависает над ним, пока Мирон, вплавившись в него взглядом, растягивает себя для него — его странное лицо беспрестанно меняется, как волнующееся море, и Слава с жадностью, удивляющей его самого, ловит глазами каждое из этих изменений. С него словно кто-то счищает показную шелуху его образа — эмоции отпечатываются на зарумянившемся лице так, будто кто маркером пишет слова, и, тем не менее, он каким-то образом остаётся собой. Смотреть на него, когда он не смотрит в ответ, почему-то невообразимо легче: чёртов жид с его гигантским эго и чсв, касающимся неба, раздражающий, вездесущий символ хайпа и того, что массы легче всего одурачить, если делать вид, что ты пытаешься открыть им глаза, каким-то образом умудряется выбивать воздух из лёгких одним взглядом. — Дай я, — тихо просит Слава, ныряя рукой вниз и сталкиваясь с чужой ладонью, когда даже просто смотреть на него становится невыносимо — он жутко раздражает и одновременно тянет к себе, как запечатанный подарок: хочется сорвать с него красивую обёртку, слой за слоем снимая маски, пока от него не останется ничего напускного и наигранного, только сама голая суть. Поначалу скользкие от смазки мышцы сжимаются от его прикосновения, и он гладит пальцами закрытый вход, губами невесомо прижимаясь к жилистой шее. В какое-то мгновение Мирон выдыхает, напряжение покидает его — и Слава ныряет пальцами в раскрывшуюся дырку, стараясь не напирать слишком сильно. В этом, на самом деле, нет ничего особенного — такое же тело, гладкие, горячие мышцы, почти как у девчонок, только жёстче и суше, синтетическая смазка чувствуется явственней. Он наугад ведёт кончиками пальцев по верхней стенке, не совсем уверенный, что вообще должен делать, когда Мирон вдруг вздрагивает — его едва не подкидывает на кровати, и Слава бедром чувствует, как дёргается его член. — Не надо, — говорит Мирон, обдавая его сладким дыханием — от него всё ещё ощутимо тащит чем-то сладковатым поверх масляного, густого запаха виски, хотя Слава со временем перестаёт замечать, слишком увлечённый разглядыванием его ебла, — блять, я так быстро спущу. Хватит. Слава послушно вынимает пальцы, напоследок обводя мокрую дырку по краю — от щекотки мышцы тут же смыкаются вновь, и блять, Слава бы поклялся себе, что не будет дрочить на эту пидорскую поебень, но, увы, он пока не готов проиграть своему члену. Они неловко пытаются пристроиться друг к другу полминуты: Мирон, мягко держась за его плечи, чуть съезжает вниз, раскидывая длинные ноги шире, и раскатывает презерватив по его члену, стараясь не касаться долго и ощутимо — наверное, угадывает по тому, как Слава дёргается, что тот готов спустить с минуты на минуту; но, смазывая, обнимает широкой ладонью крепко и твёрдо, именно так, как нужно — и, кажется, немного дольше, чем нужно. Мирон смотрит ему в глаза безотрывно, пока Слава въезжает в него медленным, долгим движением, тихо и отрывисто дыша ему в ухо — и от вида его округлившихся в беззвучном вздохе мокрых полных губ, налившихся цветом, Славу перетряхивает. Он неподатливый и узкий, бархатные стенки обнимают член, как раскалённый вакуум, так тесно, что это почти неприятно — не больно, но на грани дискомфорта, и первые искорки оргазма, щекотно вспыхивающие в основании члена, перестают ощущаться так остро. — Стой, — вдруг говорит Мирон, кладя руку ему на плечо и переводя взгляд в потолок, и Слава замирает, как скованный спазмом, боясь причинить боль, — потише. Не так быстро. Блять, ты огромный. — Я же тебя вчера ебал, — шепчет Слава ему в висок, навалившись сверху и придавив собой к кровати, чтобы не дёргался, — у тебя дырка уже успела стянуться? Мирон вдруг вскидывает на него глаза — будто пощёчину даёт, Слава целую секунду уверен, что перегнул палку; но в следующую секунду его взгляд подёргивается поволокой, как будто опустилось полупрозрачное третье веко, и он, дыша ртом и постоянно пробегая языком по красным губам, смотрит на Славу, больше не пытаясь выжечь дыру в его душе, но словно пытаясь ему что-то сказать глазами. Когда он, наконец, тихо выдыхает Славе в лицо давай, между их глазами будто пролегает электрическая цепь из схлестнувшихся взглядов, искрящая от чрезмерного напряжения, и это, на самом деле, слишком интимно. Слава опускает голову, сморгнув ощущение гула тока в глазах, и мягко вставляет до конца, стараясь не давить сильно; и в момент, когда он сдаёт назад, мышцы ослабевают, будто вдруг разжимаются тиски, и его неведомой силой затягивает обратно. Поначалу он двигается неторопливо и вдумчиво, заправляя до конца и вынимая почти до головки, так, что от чувственности из глаз едва не брызжут искры. Мирон закидывает на него ноги, как шкура, стискивая бока коленями намертво, и Слава, с дебильной усмешкой смотря в его пошедшее краской лицо, кладёт руки ему на талию — и принимается ебать так, что Мирона протаскивает по постели. Мирон молчит всё время, пока Слава заколачивается в него, как отбойник, только весь покрывается испариной и краснеет, и дышит ртом через раз; а ещё вцепляется Славе в плечи рукой так, что, наверное, от его пальцев останутся синяки, второй неровно, прерывисто надрачивая себе. Слава, тоже весь взмокший и чувствующий себя так, будто его с головой окунули в кипяток, смотрит на его блядские губы, раскрывшиеся почти буквой о — и честно, на грани оргазма у него даже не хватает сил думать о том, какой пиздец будет завтра твориться в его голове. Кончая, Мирон прячет лицо в его плече, шумно и отрывисто дыша ему в грудь, и стонет только один раз, коротко и вымученно, будто от боли — и его дырка сжимается так, что Слава едва не вскрикивает. Его хватает ровно на два движения: он въезжает до конца, притискивая вздрагивающего Мирона к кровати всем своим весом, и кусает в худое плечо, чувствуя, как размазывается между их животами обжигающе горячая сперма. Спустить бы в него, сладко и стыдно думает Слава, пережидая последние сполохи оргазма в теле, когда к зрению возвращается фокус и перед глазами вырисовываются цифры 1703 на чужой шее — как в суку, вмять в кровать и заткнуть рот, чтобы не вякал, и кончить в него так, чтобы текло, как из бляди. — Бля, — сипло сообщает Мирон, когда Слава падает на кровать рядом с ним, чувствуя тело как не своё — пустым и лёгким и одновременно тянущим вниз, как огромная каменная глыба, — выкурить дашь? Слава первым делом снимает и завязывает резинку, закидывая куда-то под кровать — не очень порядочно гадить в своей собственной хате, но блять, он чувствует себя таким удовлетворённым и таким тяжёлым, будто кровать тянет его к себе, как магнит кусок железа, что не то чтобы пойти выкинуть — встать кажется невыполнимой миссией. На втором месте в списке неотложных дел идёт не дать самому трушному рэперу в России умереть от недостатка никотина: кинув ему пачку, Слава молча смотрит, как Мирон подрагивающими руками достаёт сигарету и затягивается прямо в постели — на контрасте с жёлтым светом, падающим в окно, его тёмный профиль кажется каким-то гротескным. Если бы Слава умел красиво фотографировать, наверное, можно было бы заснять его, с белыми завитками дыма между полных губ, с мутными, довольными глазами, со всем его видом, так и кричащим: меня только что выебли — Рудбою, блять, такие планы и не снились. — Дай мне пять минут, — говорит Слава, улыбаясь своим мыслям, как тупая малолетка, вся из себя загадочная и опытная. По идее, ему надо пойти и дёрнуть кружечку чая, а то и не одну, и тогда он сможет ебаться хоть всю ночь напролёт; но член и без чая начинает понемногу оживать через некоторое время, и он лениво принимается додрачивать одной рукой до полной твёрдости. Мирон, кощунственно вытерев сперму с живота тряпкой для пролитого чая, уходит докуривать на балкон, прямо в прохладную питерскую ночь — как есть голый, мокрый и пышущий жаром. Слава украдкой фоткает его силуэт, застывший в рамке открытой балконной двери, сам не зная, зачем — на фотке всё равно нихуя не разберёшь, уж тем более, кто это, но вроде приносит моральное удовлетворение. Выкинуть бы эту фотку на стену Вконтакте — фанаты, наверное, быстро догадаются, кто на ней, а может, решат, что он снова их троллит; только, блять, в любом случае, Слава на этой хуйне больше погорит. Когда Мирон возвращается, по дороге приоткрыв створку пластикового окна, Слава уже абсолютно готов, даже презерватив надевает сам, как большой мальчик. Он хлопает себя ладонями по бёдрам, с усмешкой глядя снизу вверх в снова лишившееся всяких эмоций усталое лицо — и догадливый Окси, блеснув глазами, перекидывает через него ногу и садится на живот, мазнув ладной задницей по раскалённому члену. Слава заставляет его надеться самостоятельно — и только и делает, что смотрит на него, ловя чистейший, неподдельный кайф, пока Мирон сам движется на его члене, уперевшись руками ему в грудь. Так он, наверное, выглядит после своих концертов — мокрый, раскрасневшийся, с севшим после двух часов ора голосом и влажным, отстранённым взглядом; и блять, Слава просто не может обвинять Охру, если тот изредка передёргивает на эту картину перед сном. Так каждое движение, кажется, чувствуется десятикратно: Мирон, всё ещё слишком чувствительный после оргазма, дышит с присвистом, и его худая грудь вздымается и опадает так, будто он пробежал марафон. Слава, положив руки ему на бёдра, понимает, что мышцы у него часто, мелко подрагивают, будто сведённые спазмом после изнурительной тренировки. В этот раз он не пропускает подступающий оргазм Мирона — когда он, зажмурившись, роняет голову себе на грудь, Слава пригибает его к себе, создавая иллюзию объятий, и начинает поддавать бёдрами снизу сам. В таком положении дрочить ему не очень удобно, но Мирону, похоже, и не надо много: Слава, пару раз двинув рукой, ощущает, как его выгибает, коротко и сладко, и в кулак брызжет горячее и мокрое — и тут же сам срывается вслед за ним, будто, блять, кто курок спустил по команде. В этот раз отдышаться трудней: Мирон лежит на его груди ещё минуту, дыша почти под ухо — там, где его дыхание касается шеи, кожа горит, словно от ожога. Слава помогает ему сняться с опадающего члена и откатиться набок, потому что Мирон будто вмиг теряет всю свою стремительную лёгкость движений, оплывая на нём, как подтаявшее мороженое. Слава неуверенно приобнимает его за плечи, стыдясь внезапно накатившей нежности — огромная, невесомая волна, настолько оглушительная и стремительная, что даже сопротивляться ей нет ни шанса. — Я не понимаю тебя, — честно говорит Слава, поглаживая взмокшее плечо рукой, — я, блять, никак не могу въехать, нахуя тебе это всё. — Ты в моём грязном белье уже покопался, давай только в голове не будешь, — негромко, но жёстко отвечает Мирон, видимо, намереваясь встать — Слава едва успевает поймать его за руку и опрокинуть обратно на себя. Он почти не выглядит пьяным, и поверх алкогольного облака от него ощутимо несёт сексом и потом — и он уж точно, сука, не похож на милых и простых девочек, которых Слава всю жизнь ебал. Это только погрузиться в это болото было просто, думает Слава, рассматривая чужое лицо как впервые, будто кто-то поменял призму его взгляда — если ты и выберешься каким-то чудом, то отмыться точно никогда не сможешь. — Так значит, — деликатно спрашивает Слава, лишь бы перевести тему; ночной холодок из приоткрытого окна легко касается ступней, — любишь грайм и большие члены? — Да, — отвечает Мирон, — а ещё я переспал со всеми, с кем баттлил. Что там дальше? Шутки про мамок? Я чёт уже не так уверен, что текст на баттл ты себе сам писал. Он вытаскивает из-под себя сбившееся покрывало и прикрывается до талии, уставший и размякший, будто из него наконец вынули стержень, заставлявший его держать спину прямо. Где-то на улице визжат тормоза и орут люди — наверное, бухие малолетки снова пытаются дрифтовать между новостроек на задрипанных девятках, во дворе совсем близко кто-то мягко постукивает по чему-то железному, а в комнате, где Слава понемногу примиряется с мыслью о том, что ебаться с парнями не так уж страшно, шумит тишина — как на старых пластинках, где перед каждой песней секунд пять длится колкий звук, который, кажется, можно потрогать. Если прислушаться, можно услышать, как само мироздание кричит: ёбаный в рот, Слава, это же такая хуйня, ты влип, блять, по самые уши. — Не думай, блять, — добавляет вдруг Мирон, из-под ресниц сверкая взглядом, прозрачно-синим, как море, пронизанное солнечными лучами, — что ты двумя раундами отделаешься. — Я тебя до потери сознания затрахаю, — тихо обещает Слава, пытаясь звучать угрожающе — но получается скорее так, будто он сам сгорает от нетерпения. — По рукам, — говорит Мирон, слабо улыбаясь — только уголки чуть приподнимаются, так, что издалека, наверное, и не заметишь, — только сначала выпить принеси. Слава скатывается с кровати, как старый дед, которого бабка попросила размять о себя зарастающие мхом чресла и который в процессе чуть не схватил инфаркт, без белья натягивает шорты, чтобы не светить хером из окна на весь район, и идёт на кухню — иногда для разнообразия интересно побыть и послушной сучкой. Тело, в котором каждая мышца поёт, ебало в рот гравитацию: если бы только Славу не ждала целая ночь ебли, и без разницы, что пидорской, он бы, блять, улетел прямиком в рай. Пока он ищет по кухне стакан, в котором ещё не зацвела плесень, Мирон начинает с кем-то трепаться на английском по телефону, и под его мягкое щебетание Славин член с каждой секундой чуть больше оттягивает хрусткую ткань. Слава усиленно думает над тем, что Мирону лучше налить — водку или пива, и если водку, то чем закусывать, когда его отрывистая английская речь, до того приглушённо отдававшаяся эхом где-то в коридоре, вдруг отчётливо звучит за спиной. Мирон, спиздивший Славин халат, в три беззвучных шага подходит к нему — и в одно слитное, красивое движение опускается перед Славой на колени. Пока он прощается с кем-то, смотря снизу вверх тёмными, влажными глазами, Слава рукой гладит зарозовевшую скулу, наконец, понимая простую истину: он может сколько угодно считать, что игра шла по его правилам, вот только хуя с два Мирон бы приехал, если хоть секунду сомневался бы в том, что всё пойдёт именно так, как он задумал. Слава может сколько угодно думать, что выеб Оксану Фёдорову, но на самом деле это Оксана Фёдорова выебла его.