Insensitive

Жан уже не верил ни во что. Армин встречается со своей Микасой. Конни кормит Сашу. Имир клянётся в любви некой Кристе из другого города, приехавшей к родственникам на каникулы. Из класса один лишь Жан так и не встретил своего соулмейта. Хоть вешайся. А, возможно, его половинка уже так и сделала. Или её убили. Или она живёт в другой стране. А Жан так и будет один со своей ущербностью. Все поддерживали его, хлопали по плечу, говорили, мол, всё наладится. Похоже, они и сами забыли о том времени, когда были такими. Не испытывали радости, печали, грусти. Вины, стыда, сожаления. Жан не чувствовал жалости, а ещё многое повидал. Он смотрел, как избивают первоклассника, и это не вызвало у него никаких эмоций, даже отвращения. Но и первокласснику было как-то всё равно. Тоже без второй половинки, бедняга. Однажды Жана тоже избили. Ничего. Пустота. Злобы, ненависти, обиды — ничего нет. Только боль от синяков, царапин и переломов. Боль от увечий, а не от унижения. Жан видел, как пьяницы убивают собаку. Та скулила и выла. Казалось, будто из её глаз текут слёзы. Жан честно пытался пожалеть хотя бы животное, найти в себе хоть капельку сострадания, но ничего. Ему было все равно. Единственное, что ощущал Жан — усталость и ненависть к самому себе. Неполноценность. Опустошённость. Ущербность. Уродство. А окружающие говорили, что это пройдёт, стоит только появиться соулмейту. Но не факт, что он жив. Не факт, что ещё родился. Не факт, что живёт рядом. Не факт, что у Жана существует соулмейт вообще. Такое бывает, и это страшно. — Ну как, Жан, нашёл свою родственную душу? — спросил Конни первого сентября. — Нет. — Прискорбно, — посочувствовала Микаса. Она давно нашла своего Армина, точнее, соулмейта, вот только мало что изменилось — как была ледышкой, так и осталась. Разве что носит теперь круглосуточно шарф, подаренный парнем. — Мне кажется, мой соулмейт мёртв, — буркнул Жан. — Если к двадцати годам он не появится, я повешусь. Или спрыгну с крыши. И перережу вены. Методов много. — Не говори глупостей, — нахмурился Армин. — В конце концов, если ты спрыгнешь, а твоя родственная душа окажется живой, она будет обречена. Тебе не жалко её? Жан прислушался к себе. Ничего. Только усталость от всего происходящего. А знакомым будто нравилось давить на больное, напоминая о его недостатке. Пожалуй, перережу вены сегодня. — Сегодня к нам в класс пришёл новый ученик. Эрен Йегер. Жан даже не отвёл взгляд от окна. Скучно. Эрен Йегер скучный. — Хорошо, Йегер, сядь рядом… с Имир, например. — А почему со мной? — Рядом с тобой не занято. Пожалуйста, не создавай мне проблем в первый же день. В классе наступила тишина. — Жан, ты даже не посмотрел на новенького, — шёпотом спросила Саша, соседка по парте Кирштейна. — Ой, прости, ты же… Спасибо, Картофельная, напомнила. Точно пора с этим кончать. Учительница весь урок несла непонятную ересь, поэтому Жан всё решил. В течение недели не встретит свою половинку — покончит жизнь самоубийством. Потому что Жан устал из-за своего убожества. Устал из-за огромной зияющей дыры вместо сердца. А соулмейт уже наверняка мёртв, так чего же волноваться из-за него? На худой конец, если не дурак, сам всё поймёт. К тому же, Жану всё равно. На перемене все обступили Эрена. На все вопросы он отвечал вяло. Наверное, тоже с родственной душой проблемы, по крайней мере, так подумал Жан. На самого новенького тот ещё ни разу не посмотрел, но, раз тот тоже страдает… Вряд ли появление Кирштейна ему поможет, но приличия надо соблюдать. Жан вздохнул и повернул голову. Новенький. Эрен Йегер. В груди Жана что-то колыхнулось, что-то, до этого неизвестное. Это были не осознание своего дефекта, не тяжесть, нет. Это чувство было новое и поэтому приятное. Жан не знал, что это такое, но само осознание того, что он почувствовал нечто новое, заставило его сердце трепетать. Как люди назвали это?.. Радость? Да, именно это испытал Кирштейн, когда понял, что чувствует хоть что-то! Он чувствует! Жан даже не пытался толком понять свои ощущения. Просто пытался сохранить их. Весь урок он зачем-то держался за сердце и странно улыбался. Саша недоумевала, но ему было всё равно. Сохранить эмоции. Кирштейну хотелось впитать в себя как можно больше тех чувств, которые он не чувствовал все эти годы. Злоба, обида, радость, счастье… Чего там ещё по списку? Для начала после школы Жан сразу же побежал в одно место. Он знал, что именно там обитают самые отпетые отморозки. Спрятавшись за углом дома, Кирштейн принялся наблюдать. Ждать пришлось недолго — нашлась жертва для хулиганов в лице крохотной девчушки. Чего же она там забыла, никто не знал, но всем всё равно. Типичные забавы — отобрать сумку и кидать её друг другу. Раньше, когда Жан не чувствовал, это развлечение не вызывало у него никаких эмоций. Сейчас его это пугало, злило и вызывало отвращение, хотя точно сказать было нельзя — Жан плохо разбирался в эмоциях. Но его это злило, злило! Он впервые испытал угрызения совести. Ему было стыдно из-за того, что он смотрит на слёзы девочки, стекающие по её бледным щекам, светлые растрёпанные волосы, большие глаза, полные ужаса и боли. Раньше Жан позавидовал бы — чувствует, значит, с соулмейтом, но сейчас Кирштейн обновлён, возрожднён из пепла, аки птица Феникс. — Не стыдно вам девушек обижать? В школу на следующий день Жан пришёл побитый, но не сильно, а главное, весёлый и всё осознавший. Его соулмейт — Эрен? Что же, пережить можно, встречается же Имир с девушкой, а если парень способен подарить эмоции… Стоило Жану зайти в класс, так его тут же все окружили. Одноклассников больше интересовало не то, что Кирштейн весь в синяках — такое бывало и до этого — а то, что он улыбался. — Ого, весёлый конь? Что-то свеженькое. — Никак, соулмейта нашёл? — А ты вены резать хотел. — Ты что, ради своей судьбы подрался? Разобравшись с толпой одноклассников, Жан прошёл к своей парте, по пути ухитрившись незаметно подкинуть записку Эрену с просьбой подождать после школы. Эрен жил только ради того, чтобы встретить свою судьбу. Все клялись ему, что первые минуты эмоций — это прекрасно. И Йегер верил. И мечтал. Мечтал почувствовать хоть что-то. Угрызения совести, например. У соседки жил хомячок. Такой милый, трогательный, с такой пушистой шёрсткой… Именно этого хомячка Йегер и убил. Убил быстро, потому что это было неприятно — кровь была липкой. Мук совести не было. Было только некое разочарование — Эрен монстр. Чудовище. Убил хомячка. Гад. После этого Эрен Йегер убедился — у такого морального урода, как он, не может быть соулмейта. Потом он, конечно, перестал считать себя монстром, но родственную душу не искал. А в детстве… В детстве убийство хомячка представлялось ему чем-то чудовищным. Жан и Эрен медленно шли по парку. — А всё-таки хорошо, что ты у меня есть, — мечтательно сказал Эрен. — Да… А то думал о суициде, — отозвался Жан. — А как же я? Ты не думал о соулмейте? — Ты же знаешь, я не чувствовал ничего. Так обидно и больно было. — Да, я верю и помню. В кафе Армин и Микаса сидели и пили кофе, наслаждаясь осознанием того, что они есть друг друга, и им не нужно было слов. В квартире Спрингера Саша ела картошку, которой её снабжал Конни, а тот смотрел на неё внимательно и травил байки. По скайпу Имир клялась в вечной любви прекрасной Кристе, а та рассказывала о неком герое с пепельно-русыми волосами, спасшего её от хулиганов. Имир ревновала. А в парке гуляли Жан и Эрен, и они были просто рады, что чувствуют.