О чести и совести

Ливен Мартелл никогда не считал себя хорошим гвардейцем. Славным — о да. Любой мальчишка расскажет вам о подвигах принца Ливена и Белого Быка, любая девчонка вздохнёт украдкой, когда он проедет мимо в своих белых доспехах. Но хорошим? Для этого Ливен был слишком дорниец и слишком принц. Он любил вкусно поесть и красиво одеться, любил женскую ласку и детский смех. Может быть, иногда он оглядывался на нарушенные обеты и чувствовал что-то вроде стыда, но... как-то не слишком-то и чувствовал. Он ведь был славным рыцарем. И всё-таки один из обетов был священен даже для него. Несмотря ни на что, Ливен Мартелл — до сего дня — никогда не задумывался о том, чтобы нарушить приказ свыше. Тем более, о том, чтобы прямо пойти против своего господина. Целомудрие, нестяжание, отказ от титулов — всё это было, в конце-то концов, пренебрежимо, пока гвардеец хранил свою честь. Честь, заключавшуюся в верности Королю и его дому. «Рыцарь-Дракон позволял королю измываться над своей возлюбленнoй, и потому был величайшим из нас». Но стоит ли следовать подобному величию? То, что задумал принц Рейегар, не поддавалось описанию словами. Он говорил — страстно, пламенно, убеждённо и убедительно — о пророчестве, о спасении мира, о необходимости обеспечить дракону третью голову. Но Ливен слышал только: «Элия больна и слаба, я хочу здоровую женщину, и потому пусть больная остаётся на милость безумного короля, пока я буду радоваться здоровой. И её дети, они тоже наверняка больны — а значит, в преисподнюю детей, у меня будет сын, я назову его Эйегон, это мой Обетованный Принц». И все согласились, что он прав. «А если и не прав, — сказал сьер Артур, — то он всё равно наш принц и будущий король». А Элия? Маленький Эйегон? Да кому бы до них было дело! Точнее, не так. «Они должны стать той жертвой, которую я приношу будущему», — сказал их прекрасный, их любимый принц Рейегар. Что означало: они должны стать жертвами безумного короля, чтобы этот прекрасный, любимый принц смог безопасно сношать свою северную шлюху в дорнийских горах. Горах, которые принадлежали семье его жены, семье его сына. Мартеллам. «Может быть, он просто возьмёт северянку второй женой? — Сказал сьер Артур. — Может быть, он не выгонит Элию и её детей, просто лишит их прав и наследства?». Как будто это было много лучше. Ливен помнил Элию ещё ребенком. Красивой, смешливой девочкой, которая часто болела, но редко грустила. Он помнил, как держал её на руках и как сажал перед собой на лошадь, чтобы покатать по округе. Как она восторженно вопила, когда дядя поднимал её на руки. Как плакала, когда принц — снова и снова — оставлял её одну, удаляясь в свои загадочные странствия. Когда он оскорбил её в Харренхолле. Это принц научил её плакать — её, которая даже в лихорадке ухитрялась смеяться и веселить ухаживающих за ней врачей. И всё равно, несмотря ни на что, она любила его, своего серебряного принца. Который отплатил ей за любовь предательством. Лишил её детей трона, лишил её чести и растоптал её гордость, словно она была не дорнийской, а одной из тех андальских девок, у которых слизь вместо крови и жаба вместо сердца. Впрочем, андалки не все таковы, совсем не все... Есть и исключения.

* * *

Арвюн уже немолода, и серебро пробило её тёмно-рыжие волосы. Она спокойна, словно речь идёт не об измене и не о риске для жизни, а о приготовлениях к пиру или составлению списка гостей на приём. У неё и вправду сердце из дуба — из того чёрного дуба, что крепче железа. — Ты хочешь, чтобы я выкрала принца Эйегона из колыбели и бежала с ним в Дорн, где поведала Принцессе о подлости принца Рейегара? Ты ведь понимаешь, что начнётся восстание? — Эйегон — не Блэкфайер. Он законный сын, никто в этом не усомнится. Все лорды будут на его стороне. — Все ли? Простор всегда враждовал с Дорном, — грустно покачала головой Арвюн. — Но, с другой стороны, столь же всегда он дружил с Баратеонами, которых принц оскорбил, похитив невесту Роберта. — Король ненавидит своего сына, все это знают. Может быть, если поднимется шум, он запретит ему, и вернёт всё как было, — не слишком уверенно сказал Ливен. Арвюн покачала головой: — Может и так, может и так... Она была фрейлиной при Элии, а её сын вскоре должен был вступить в Гвардию. — Неужели ты хочешь, чтобы Арис служил королю Рейегару? Королю-предателю, королю-двоеженцу, второму Недостойному? — вопросил он. — Я? Я ничего не хочу, кроме мира для Старого Дуба. Но, как видно, мира не будет, как ни сложатся события... забавно, не так ли? Мои предки прославились, сражаясь с дорнийцами, а я, быть может, стяжаю славу, им помогая. Что ни сделаешь ради любви! — Времена меняются, и меняются Дорн и Простор, — качнул головой Ливен. — Может быть, дочь или внучка Тиррелов будет королевой у малыша Эйегона, и новая кровь смоет старые распри. Это прозвучало зловеще, и Арвюн горько усмехнулась. — Проследи, чтобы за мной не было погони, — потребовала она просто, и повторила: — Что ни сделаешь ради любви!..