Весь этот бред

Длинными пальцами, как у искусного музыканта, он заводит будильник ровно на восемь часов, надеясь хотя бы завтра не съязвить работодателю и устроиться на вакантное место, и вслушивается в мерный стук бродящих чёрных стрелок. Бьякуран улыбается и прикрывает глаза, предаваясь дымке раздумий, снующих туда-сюда, пока он не спит и находится один в недавно купленной квартире. Когда вечереет, и на город шалью опускается постепенный мрак, он зажигает три свечи, что стоят в старых позолоченных канделябрах, и читает при тусклом свете выведенные чернильные слова. Бьякуран грызёт карамельку и шатается на стуле, периодически изображая диковинные фигурки животных руками, всматриваясь в стену, чтобы улыбнуться получившимся силуэтам. Ему немного скучно — до лёгкого безумия. Но Бьякуран всё равно отключает ровно в шесть часов вечера телефон и кидает его на кровать, в сугроб белоснежных одеял. Он гуляет по ночам, когда накатывает бессонница, точно чумазый сорванец, крадёт красные-красные яблоки с прилавков и кивает прохожим, щурясь от света уличных фонарей. Бьякуран облизывает пересохшие губы, чувствуя на языке крупицу сладости, от которой уже порой воротит. Приелась. И она тоже приелась. Тсунаёши приходит чуть ли не каждый день и разговаривает ни о чём, что-то невнятно бормочет и узнаёт от него, Бьякурана, что-то новое, удивительное. Или молчит просто так, прижимаясь спиной к холодной стене, расписанной изгибами причудливых линей лазурных и золотистых цветов. Тсуна — странная. Она всё время какая-то не такая. Она не красится, потому что не умеет, юбкам предпочитает узкие джинсы. И острые плечи укрыты тканями толстовки. Он смеётся над ней — не грубо. Смотрит, не отрываясь, прямо в испуганные глаза, треплет по взъерошенным волосам, что не свойственно девушкам её возраста, которые заняты своей внешностью, больше чем диетами, которые стоят на втором месте. Именно поэтому он большим пальцем раскрывает её губы и кладёт карамельку в рот. — Не люблю карамель, — спокойно говорит Тсуна, стягивая толстовку. Бьякуран смотрит оценивающе и хмыкает. В ней нет ничего особенного. — Если только чуть-чуть. — Другого выбора нет, — Бьякуран улыбается и подпирает щёку ладонью. — Тебя всё равно дома плохо кормят. — Нормально меня кормят, — Тсуна бурчит всё время и обиженно дует щёки, как маленькая девочка. — Просто Ламбо, Реборн и Бьянки всё время наворотятся ухватить кусок из моей порции. Зачем она приходит? Бьякуран хмурит лоб и смотрит, смотрит, смотрит — сверлит дыру в спине, когда Тсуна отворачивается и осматривает квартиру — будто первый раз сюда пришла! Бьякурану его рук и ног не хватит, чтобы сосчитать по пальцам, сколько раз она тут уже была… да и её рук с ногами тоже не хватит. — … Тридцать семь и три, — лениво растягивает Бьякуран, вертя в руках неоткрытую пачку с зефиром. Он смотрит на циферблат и отмечает, что до шести часов осталось всего четыре минуты. Ещё немного — и можно было выключать телефон или хотя бы ставить «без звука». — Сейчас буду. Он смеётся про себя, а на деле улыбается и неаккуратно открывает с шумом пачку. По кофейному ковру катится зефир, а он думает: «Какая жалость!» — и подобно актёру дешёвого театра прижимает ладони к покрасневшим щекам, обыгрывая какое-то видимое лишь ему несчастье. «Сейчас, наверное, торопится, — размышляет он, встав с кровати. Накидывает на себя мягкое одеяло и дышит часто-часто. — Зачем?» Впрочем, он ей соврал насчёт температуры. Она, конечно, есть, но куда выше. Хотя ей это знать необязательно. Бьякуран знает эту девчонку, как свои пять пальцев, как свои вкусы и как татуировку на своём лице. Сейчас побежит по грязным лужам, измажется, несясь сломя голову, упадёт раз шесть, пока доберётся, а потом ещё ойкнет на полпути и забежит в ближайший магазин за апельсинами и пакетиками чая. Бьякуран любит детали. Эти фигурки, позолоченные канделябры, исцарапанный столик, который привезли сюда из старого дома — всё служит ему памятью. Тсуна говорит, чтобы он смотрел вперёд и забывал о прошлом. «Не так-то просто снять посеребрённые бренчащие цепи с рук и бежать из темницы», — образно выражался он и разводил руки в стороны, а Тсуна лишь вздыхала и опускала голову. Босыми ногами он ступает по ковру, а потом по холодному полу. На кухне его ждёт дурацкая жёлтая кружка со старой заваркой. За окном сейчас дождь — и она может заболеть со своей неуклюжестью. Бьякуран улыбается краешками губ и завёртывается в одеяло, чувствуя озноб. — Ложись в кровать!.. — у Тсуны голос предательски дрожит и срывается под конец. А он разводит руки в стороны, делая якобы сдающийся жест. Из одеяла торчат только босые ноги и бледное, немного красное болезненное лицо с копной пепельных волос. — Температура… же. Бьякуран облизывает губы и закрывает глаза, чувствуя слабость во всём теле. Тсунаёши кладёт аккуратно пакет с фруктами на стоящую поблизости тумбу в коридоре, снимает обувь у входа и перешагивает в кухню. Его забавит её взгляд: её не назвать грозной девушкой, но сейчас она смотрит не то чтобы властно — строго, скорее. Бьякурану опять же смешно, потому что Тсуна совсем не такая, Тсуна — обычная. Слушаться эту обычную — необычную девчонку не в его планах, но он падает на кровать, ныряет с головой под одеяло и нагло просит ухаживать. Бьякуран размышляет про себя, пока она ставит чайник на плиту и маячит на кухне, ударяясь головой о раскрытые дверцы шкафчиков и ножки стульев. — … Ещё вафли хочу! — Бьякуран смотрит в потолок и улыбается лишь краешками губ, очерчивая тёплыми подушечками пальцев татуировку около глаза. При условии, что скоро начнёт темнеть, она будет торчать у него ещё долго. — А ещё предлагаю положить две — нет, три! — ложки варенья. Тсуна хлопочет на кухне, кашляет почему-то и спотыкается чуть и не каждую минуту — неуклюжая она. Впрочем, он привык к этим её отличительным чёрточкам. Ему даже забавно, совсем немного. — Приятного аппетита… — Уставший взгляд говорит о многом, конечно. Бьякуран даже не заметил, как она пришла, тихая такая, мелкая. Тсуна переступает с ноги на ногу и зачем-то теребит края помятой фуфайки. Бьякуран пробует на вкус бульон и морщится — горячий. — Как на соль? — Не быть тебе поваром, дорогая моя, — смеётся он. Тсунаёши тоже к нему привыкла, иначе бы не стала терпеть бесконечное ребячество и редкие приступы романтичности — хотя она сама ещё девочка, забывающая математические формулы через две минуты после изучения. — Как учёба? — он искренний, этот взъерошенный шут. Спрашивает, потому что, правда, интересно. — Ну… — Бьякуран смотрит лукаво и улыбается, делая вид, что ест. — Самый низкий бал… опять. — Откуда не возьмись, конфетка оказывается в руках и тут же отправляется в рот. Он аккуратно ставит глубокую тарелку на пол и обнимает её, крепко-крепко, пропуская мимо эти её бурчания «ты же заразный». Тсуна чувствует карамель на губах, карамель во рту. Бить больного человека, вроде как, некрасиво. — … может, в кино? — Бьякуран ест мороженое и обмахивается тёмно-синей потрёпанной папкой, в которой несколько копий резюме и важные документы. — Посмотрим на фантастическую чушь и фальшивую мафию. — Реборн сказал, что нужно заниматься — завтра очередное тестирование. Хочется маму обрадовать, да и отец приезжает в кои-то веки. Конечно, опять напьётся… — ты этого не слышал! Думаю, стоит взяться уже нормально за учёбу, — Тсуна тяжело вздыхает. Бьякуран ступает по дороге, а Тсуна даже не слышит его шагов, будто он парит поблизости или нет его вообще. Май в городе, как и всегда, яркий, что приходится щуриться и наслаждаться пеньем птиц. Хотя это как раз приходится всем, даже хмурым, жителям по вкусу. Сейчас у неё горло болит, а этот в своё удовольствие уплетает десерты и мороженое. — Может, лучше на подготовительные курсы записаться? Этот малыш вряд ли чему-то подобному нормально научит. Если только хорошенько врежет, чтобы ты сама раскрыла учебник. Потом дуло пистолета приставит и заснёт. Страшно мне за тебя! — он корчит нечто комическое и странное, но Тсуна улыбается, хотя чувствует себя, мягко говоря, подавленной. — Ну, уж нет!.. Конечно, было бы куда лучше, если бы не Реборн занимался… подготовкой. Бьякуран хмыкает и отворачивается, разглядывая ворота домов. Япония ему нравится, конечно, — хорошая страна, добрые люди, множество сладостей. Но не из-за этого он остался здесь на столь долгое время — и ещё пробудет. Возможно, Тсунаёши не такая уж и простая, как кажется в этот момент. Множество раз она удивляла его и, наверняка, ещё не раз удивит. Однако сейчас она предстаёт обычной японкой, каких тысячи. Такая Тсуна ему приелась. Бьякуран думал: «Удиви меня». Бьякуран говорил: «Может, поспорим на что-нибудь». Бьякуран смеялся: «Возможно, стоит что-то изменить?» Тсуна кивала головой и захлопывала входную дверь. — Смотри-смотри!.. Она смущается — он видит. И руки у неё немного трясутся — Тсуна нервничает. Бьякуран отмечает, что она всё-таки хороша. И ему повезло — даже очень. Пускай она… не такая. — Тебя точно кормят? — Бьякуран щурится и улыбается — довольный. Тсуна теряется и мотает головой, отведя эту тему в сторону жестом. Из широкого кармана новой кофты она достаёт карты таро. Начинает их тасовать и смотрит по сторонам. Она кладёт колоду на светлое покрывало кровати, где сидит. Тсунаёши ступает босыми ногами по мягкому ковру и подходит к окну, зашторивает окна узорчатой дорогой тканью и берёт со стола, сделанного из красного дерева, коробок спичек. Она говорит: «Нужно зажечь свечи» — и канделябры ловят позолотой игривые блики. Она говорит: «Свари кофе» — и Бьякуран лениво потягивается, после чего тоже встаёт с мягкой кровати и отпускает подушку. Она говорит: «Ты выпьешь и принесёшь сюда кружку» — и он послушно кивает и лукаво улыбается. Она говорит: «Оставь гущу… кофейную» — и прикусывает нижнюю губу. Тсунаёши стоит около стола и отодвигает стул. Смотрит на танцующий огонь, следит за таянием воска. А Бьякуран готовит кофе на двоих, пускай Тсуна и предпочитает больше зелёный чай. Им обоим нравится тени на стене, которые очерчивают фигуры по взмаху. — Готово! — оповещает он, ставя поднос с чашечками и миниатюрной тарелочкой с карамельками и маршмеллоу на кровать. — Я уже начинаю пить, — щебечет. — И есть. Торопись, Тсунаёши. Тсуна бросает что-то вроде «да-да» и садится напротив. Бьякуран щурится и разглядывает её сосредоточенное лицо. Он вновь смеётся про себя, улыбается на деле и думает: «Не продырявь мне башку своими внимательными глазками». — Погадать решила, что ли? Кто научил? — Бьякуран жуёт со счастливым лицом карамель и зефир одновременно. Проводит указательным пальцем по татуировке, потом накручивает прядь пепельных волос и отмечает, что пора бы уже постричься. — Может, лучше возьмёшь ножницы и — «чик-чик». — Он показывает жестами точность своего предложения, а Тсуна буравит до сих пор его взглядом и проводит язычком по нижней губе. — Ладно-ладно… ты либо хочешь сладкого, либо ждёшь, пока я выпью кофе. За окном, что спрятано плотными шторами, темнеет и светят, подобно восковым свечам, высокие фонари, гуляют случайные прохожие, и засыпают весенние травы. Там шелестит тёплый ветер, а здесь тени на стене, таящий воск и кофе на двоих. Ей немного сложно дышать; она просит открыть одну створку и зарывается правой рукой в карамельные по цвету волосы. Бьякуран всё-таки берёт за крохотную ручку чашечку с рисунком охотника, который натягивает струну тетивы, и делает небольшой глоток; он впускает свежий воздух по просьбе этой девчонки и очередной раз садится на своём месте. — Я допил. — Бьякуран подносит ближе к ней чашечку. Ведёт себя, как ребёнок, мурлычет и улыбается подобно сытому коту. — Начнём? — Начнём, — кивает она. — Снимай карту и следи за кофейной гущей! — Ты чего здесь? Бьякуран чертыхается и шипит, наступив из-за своей невнимательности в грязь, а потом в лужу — недавно был ливень, и весь город опустился в унылую серость. Качели посреди пустынной площадки скрипят, а она отталкивается — туда-сюда. Девчонка в школьной форме. С худыми ногами, в промокшей белой блузке, а на кроссовках развязаны длинные шнурки, ползущие по мокрой земле. — Тсунаёши?.. — он солнечно улыбается, вновь щурится, подходит ближе. Бьякуран облокачивается на деревянный косой столб с облупившейся краской и смотрит на её поникшее лицо. — Я… поссорилась с Реборном. — Тсуна держится за цепи и отталкивается сильнее, а школьная сумка лежит на скамье, будто никому не нужна. — И в чём же дело, Тсунаёши? — Бьякуран хватает ручки-цепи и раскачивает сильнее. — Обычно он указывает… неужели чему-то воспротивилась? — Я не хочу быть боссом, но должна. Уже, вроде как, ничего не изменить. Мы все… прошли через многое, через невозможное какое-то… Из-за меня все были в опасности. Да — чёрт!.. — до сих пор в опасности. Мафия — это не шутки. Не боюсь… я за других волнуюсь. Почему ничего нельзя исправить? — Кажется, скоро опять польёт, как из ведра. Может, домой пойдём? — Ты меня тоже не слушаешь, — она вздыхает тяжело и одной рукой поправляет юбку и воротник блузки. — Я попросила его… ну, чтобы мы все закончили обучение: школу, потом высшее получили. Потом — согласна на то, чтобы стать боссом. Как же это глупо и странно звучит! Скрип давит на слух, а Бьякуран больше не улыбается. Он вертит в руках булавку и смотрит на лужи, по которым стучат новые редкие капли. — Знаешь… я хотел с тобой расстаться. — Понимает, конечно, что сейчас не время говорить о таких вещах, но не может просто так опустить эту тему. Деревья шелестят, а малахитовая блёклая листва, подобно волку, завывает, играя на клавишах холодного ветра. Эти звуки с каждой стороны давят на голову, вызывают нечто странное. Бьякуран прикрывает глаза и пытается успокоиться.